Книга Волны и джунгли, страница 410 – Джин Родман Вулф

— А мне все равно интересно. Расскажешь?

Я вновь отрицательно покачал головой.

— Ну ладно, – вздохнул Шкура и снова взялся за миску. – Вкусная штука. Острое – это что?

— Имбирь.

— Но здесь же такого не раздобыть!

— А он из моей сумки. Прихватил, уезжая из Бланко с дюко Сфидо и его штурмовиками. Походная стряпня после странствий по холмам с генералом Инклито успела поднадоесть, вот я и купил в дорогу толику пряностей – имбиря, красного перца, базилика, душицы и кое-чего еще.

— Вот только ешь плоховато. Все время, пока я с тобой, не ешь почти ничего.

— Ну, нет, ем я куда больше, чем следует. Как ни блюду… точнее сказать, как ни стараюсь блюсти умеренность в пище.

— С пряностями – на отца очень похоже, но вот умеренность – это точно не про него. Ты рыбу любишь?

— И даже очень, – с улыбкой ответил я.

— А с какими приправами?

— Пожалуй, лимонный сок, черный перец… вот только черного перца здесь ни у кого не найти. Лимоны в Гаоне имелись, но в Бланко я их, кажется, не видел ни разу.

— А дома? Представь, что мы сейчас на Ящерице.

— Морская вода и уксус, – пожав плечами, рассудил я. – Ну и от сорта рыбы кое-что тоже зависит. К той, которая у нас называлась белым горбылем, хотя, конечно, на самом деле никакой это не горбыль, нужно масло – растительное либо коровье. Ее же, как ни готовь, все суховата выходит…

Ложка Шкуры заскрежетала о дно миски.

— Там, в котелке, если хочешь, еще есть, – добавил я.

— Может, лучше ты съешь, а?

Я отрицательно покачал головой.

Отужинав, мы посидели у костерка молча, а затем я принялся перечитывать, что успел написать.

— Знаешь, порой мне кажется, что ты и вправду мой отец.

— Так и есть.

— Бывает, разговариваешь точно как он, а бывает, совсем не похоже. Еще он тоже постоянно писал. Целый день отработает на бумажной мельнице, поужинает и садится писать, пока остальные болтают или играют во что-нибудь. А с утра порой поднимется затемно и пишет, пока солнце не взойдет, а после идет работать.

— Я писал повесть о патере Шелке, – пояснил я. – Записывал все, что знал об истории его жизни. И когда вспоминал нечто новенькое за работой или проснувшись, спешил записать, пока впечатления свежи в памяти. И не забывай, что твоя мать тоже ее писала, причем написала куда больше, чем я.

— Так ведь она большей частью переписывала начисто то, что написал ты.

— А еще знала многое, неизвестное мне, – к примеру, что было сказано на последних переговорах Шелка с советником Лори, и не раз подсказывала идеи, подходы, до которых я бы сам не додумался.

— Скажи, я тебе имя отца или матери хоть раз называл?

Я вновь демонстративно приподнял и опустил плечи.

— Не припоминаю… а какая разница?

— А я помню, что рассказывал о старшем брате по имени Жила, и о брате-близнеце тоже, а если рассказывал, то, скорее всего, и по имени его называл, Копытом.

— Вполне возможно. Даже весьма вероятно.

— Однако ж имен отца с матерью, по-моему, не поминал ни разу.

— Твою мать зовут Крапивой, а меня – Бивнем.

Шкура переложил в миску остатки рагу.

— Так ты вправду мой настоящий отец? Только с тобой стряслось что-то такое, и ты от этого с виду другим стал.

Поистине, охватившую меня в тот миг радость не описать словами! В ответ я едва сумел пробормотать что-то вроде «именно так, сынок», но в точности своих слов не помню. Наверное, вполне мог сказать и просто «сынок».