Книга Волны и джунгли, страница 407 – Джин Родман Вулф

— Я поняла, отчего женщины плачут, – отвечала Джали.

— Мы отвели дюко на родину, умереть, – поразмыслив, рассудил Шкура.

Сам я ни за что не сумел бы додуматься до чего-либо лучшего: откровенно признаться, большинство моих измышлений оказались намного хуже. Разве что «мы побывали на холме разоренных посадочных шлюпок» еще куда-то годилось, однако полного удовлетворения мне не принесло.

Скорее, наоборот.

Дабы получить их суждения, пришлось объяснить, чем я занят, и показать рукопись, на сегодняшний день разбухшую до шести с лишним сотен листов, мелко, насколько позволяет толщина перьев Орева и мой почерк, исписанных от края до края с обеих сторон.

— Птичка… помогать! – с гордостью сообщил он Шкуре. – Помогать Шелк!

Пришлось объяснить, что Орев дарит мне крупные перья, время от времени выпадающие из его крыльев и хвоста.

— В гаонской спальне я устроил ему насест, – пояснил я, – ну а поскольку он покидал меня без малого на год, у меня вошло в привычку писать его перьями, подобранными с пола. Понимаете, я скучал о нем и не хотел, чтоб женщина, подметающая полы, протирающая пыль и так далее, выбрасывала перья в мусор. Оттого и складывал их в пенал: выбрасывать перья, хранящиеся в пенале, пусть даже пенал оставлен открытым, не придет в голову ни одной, даже самой безмозглой особе.

— Ясное дело, – согласился Шкура.

— После этого мне показалось вполне резонным очинить их ножичком из пенала, чем я и занялся, ломая голову над одним из судебных казусов, которые мне довелось разбирать, а затем…

Тут я, спохватившись, умолк, но, увы, поздно.

— Уж не из-за меня ли ты так смутился? – хмыкнув, уточнила Джали. – Да, так и есть, ни читать ни писать я не обучена, однако нисколько этого не стесняюсь. Захочешь меня пристыдить, начни расспрашивать о стряпне.

— Нет, просто то, что я намеревался сказать, прозвучало бы слишком заносчиво. В свое время мы с матерью Шкуры довели повесть о житии патеры Шелка до тех пор, как распрощались с ним. Казалось, принимаясь писать повесть о его поисках – чем я сейчас и занят или, по крайней мере, тешусь мыслями, будто пишу ее, – я продолжу ту, первую. Посему и начал с письма из Пахароку, а также с рассказа о визите нескольких виднейших жителей нашего поселения, о настоятельной нужде в новых сортах кукурузы и так далее и тому подобное. Кстати, немного семян я из Круговорота вправду привез, а еще толикой разжился в Гаоне. Понимаешь, Шкура, на самом деле нам нужна вовсе не возможность по мере надобности возвращаться в Круговорот, а как можно больше надежных способов обмена товарами и знаниями между собой. Если все поселения здесь, на Синем, поделятся друг с дружкой семенами и скотом, привезенным в посадочных шлюпках, многие последствия трехсот лет бездумного мародерства можно свести на нет.

— Целых три сотни лет? – удивился Шкура. – И все эти годы люди из Круговорота Длинного Солнца лазали в те подземелья, о которых вы с матерью столько рассказывали? А ты откуда знаешь?

— Точно я ничего не знаю. Знаю только, что Круговорот отбыл из Круговорота Короткого Солнца около трехсот лет тому назад. Точнее, чуть больше трехсот пятидесяти – триста пятьдесят пять или что-то вроде того. И еще я довольно небрежно, сплеча, принял за данность, что мародерство началось с началом полета, а в действительности это не слишком-то вероятно.