Книга Волны и джунгли, страница 333 – Джин Родман Вулф

В довершение всех прочих бед, одного из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира, никого не спросясь, заменила Мора. Что, если сейчас она, схваченная, подвергнутая насилию, горько плачет в каком-нибудь подвале, в темнице куда скверней этой темницы из моего сновидения?

За всеми этими вопросами таился еще один, главный и куда более трудный: как отыскать вожделенный путь обратно, в Новый Вирон и к тебе, Крапива, не бросив на произвол судьбы моих здешних друзей? Вопросы эти терзают, мучают меня до сих пор, и наипаче других – сей, последний.

Подошедшая Фава уселась рядом со мной, и я, с улыбкой оглянувшись на нее, вдруг с удивлением обнаружил, что нам двоим предоставлена в полное распоряжение добрая половина зала.

— Я тут подумала: может, тебе одиноко, – заговорила Фава, улыбнувшись мне в ответ. – Может, поговорить с кем-нибудь хочется… пусть даже со мной.

Я покачал головой.

— Ты полагаешь меня врагом, однако врагом я тебе, Фава, не был ни минуты. Разумеется, другом твоим там – сама понимаешь где – стать не мог, но и врагом вовсе не был.

— Вот и Мора однажды то же самое говорила.

— И ничуть не ошиблась. Однако если уж нам предстоит стать друзьями, скажи-ка вот что: ты в самом деле настолько молода, как выглядишь?

Фава, выдержав паузу, отрицательно покачала головой.

— Так я и думал. Годами ты значительно старше, весьма хитроумна…

Фава расхохоталась. Смех ее оказался звонким, заливистым, девичьим.

— Да-да, и не раз проявляла сие при мне. Вправду ли ты старалась освободить Инклито?

Фава кивнула.

— Он же со мной по-хорошему… и у себя в доме, со своей дочерью жить разрешил, и принял почти как родную, а я много в чем виновата и перед ним, и перед его матерью, и хочу по возможности загладить вину.

Я вновь улыбнулся, но, чтобы улыбка не вышла горькой, пришлось постараться.

— Немногие из нас отличаются этаким благородством.

— То есть мне не обмануть тебя ни на минуту?

— Напротив, – возразил я, – я всем сердцем надеюсь, что ты говоришь чистую правду.

— Так и есть. Однако еще мне очень хотелось бы поквитаться с дюко Ригольо. То письмо от тебя… ручаюсь, ты думал, что по назначению я его не доставлю.

— Надеялся, что доставишь, и полагал сие вполне вероятным.

— Я и доставила. А он за это велел взять меня под арест и собирался отрубить мне голову.

Я, извинившись, заметил, что о столь бурной реакции со стороны дюко как-то не подумал.

— Ты умной меня считаешь, потому что умен сам. И думаешь, будто все, кто против тебя, тоже наверняка умны. Будь этот дюко вправду умен, так постарался бы удержать меня при себе, в шпионках… на что я и рассчитывала, но его ж все вокруг полоумным зовут, и это еще мягко сказано: когда ему мои новости не по нраву пришлись, он от ярости вовсе ума лишился.

Я заметил, что хотел бы при случае с ним побеседовать.

— Вот это вряд ли, – твердо ответила Фава.

— Значит, он собирался тебя казнить, но ты, надо думать, сбежала?

Фава расхохоталась вновь.

— А ты думал, не сумею? Меня заперли в крохотной комнатушке с решеткой на окне, а я, как только за мной перестали следить, проскользнула меж прутьев. Наши тела – они, знаешь, как меняться способны! Да, знаешь, конечно, знаешь, иначе б не вставил этого в ту мою историю.

Я кивнул:

— Сколь мне известно, вы умеете удлинять ноги, а руки превращать в крылья.