Книга Волны и джунгли, страница 331 – Джин Родман Вулф

Шатра для нас с Фавой, разумеется, не нашлось: единственный на весь лагерь шатер привез с собой Сфидо. Снегопад я поначалу переносил без труда, однако после захода солнца он превратился в пытку: под снегом все до единого промокли, промерзли до мозга костей. Сжавшись в комок, я вместе с Фавой пристроился под терновым кустом и, видимо, хоть немного, да согревал ее, но сам не согревался нисколько. Час за часом лежал я с ней рядом, дрожа от холода, под присмотром четверки штурмовиков с пулевыми ружьями, и в конце концов уснул.

А может, проснулся.

Проснулся, лежа не на камнях, а на камне – на ровном каменном полу, по счастью, прохладном, хотя душной, влажной жарой вокруг веяло, точно из парной бани. Рядом, склонившись надо мною, сидел на корточках человек в чалме на гаонский манер.

— Раджан… раджан! – негромко шепнул он, встряхнув меня за плечо.

Сев, я каким-то образом узнал, почуял в лежащей подле меня девочке человеческое существо, хотя в царящей вокруг темноте едва сумел разглядеть лицо того, кто меня разбудил.

— Да, Чаку, я не сплю. Что тебе нужно?

— Раджан, где мы?

Куда нас занесло, я себе даже не представлял, однако, опасаясь, как бы он не разбудил Фаву, приложил палец к губам.

Тут к нам подошел и встал рядом с Чаку один из карауливших нас штурмовиков, боец по имени Шрайнер.

— Это ты… ты с нами… так сделал, да? – с дрожью в голосе, заикаясь от страха, спросил он.

— Что сделал? О чем ты?

Не зная ответа, я, как правило, почитаю за лучшее отвечать на вопрос вопросом.

Чаку повернулся к Шрайнеру.

— Это все сон?

Однако Шрайнер не ответил и ему, и тогда я спросил:

— Скажи, Чаку, во сне ты всегда спрашиваешь у случившихся рядом, не сон ли все это?

— Нет! Вовсе нет!

— Тогда и все это навряд ли происходит с тобою во сне, – рассудил я.

Тут один из рабов-людей, рослый, крепко сложенный, распахнул двери, впуская внутрь невысокого, но миловидного человека в роскошных одеждах, сопровождаемого еще тремя обнаженными мускулистыми рабами-людьми. На запястьях каждого поблескивали железом браслеты, соединенные тяжелыми цепями – ими рабы покачивали, словно оружием. Стоило хозяину в роскошных одеждах указать на Чаку, я, сердцем почуяв, что сейчас произойдет, встал перед ним и широко развел в стороны руки.

Рабы приостановились, замешкались, а после самый рослый, плечистый, изрядно поседевший человек с оттопыренными ушами и удлиненным жестким лицом указал на Шрайнера.

Его хозяин согласно кивнул.

Шрайнер вскинул ружье, однако выстрелить не успел. Первый удар седеющего здоровяка выбил оружие из его рук, а от второго – молниеносного хлесткого удара цепью – Шрайнер рухнул на каменный пол как подкошенный.

Хозяин в роскошных одеждах немедля прыгнул к нему и будто бы впился в шею упавшего долгим поцелуем.

— Патера, лохмать твою, делай-ка ноги, да поживей, – шепнул мне его раб.

Стоило ему умолкнуть, Чаку нажал на спуск. Казалось, голова роскошно одетого хозяина рабов взорвалась; щеки мои обожгло разлетевшимися во все стороны брызгами крови и мозга, точно каменной крошкой. В других углах огромного зала загремели новые выстрелы, ружейные пули завизжали, рикошетя от стен, пола и потолка. Рабы с воплями вскинули кверху руки, подхватили тело хозяина, со всех ног устремились наружу и с грохотом захлопнули за собой железные двери.