Книга Волны и джунгли, страница 246 – Джин Родман Вулф

Майор, как я и ожидал, возражать на все лады принялся.

— Ладно, – говорю, – не хочешь в гонцы его назначать, тогда позволь выпустить и вернуть ему пулевое ружье. У меня каждый человек на счету, а боец он хороший.

На это майор, как я и рассчитывал, согласился. Послали мы Мано в Бланко, и пробиться он смог, только пулю в брюхо словил. К тому времени, как я вернулся домой, лежал при смерти. Пошел я его навестить, а задержись хоть на день – опоздал бы. Сказал ему: он-де герой, всех нас выручил, а его родные будут таким родством хвастать, пока Мольпа замуж не выйдет. В точности так и сказал, до сих пор помню: «До самой Мольпиной свадьбы и еще год после».

— Да что там год, двадцать лет, – говорю, – а я еще детишкам моей Моры похвастаюсь, что ты под моим началом служил.

Сижу я возле его кровати, а тут и помилование от Корпо подоспело, в большущем белом конверте с лентой белого шелка и громадной печатью красного сургуча, такой толстой, что Мано сил не хватило ее сломать. Вскрыл я конверт, прочитал ему вслух бумагу, а он улыбается… лицо уже пожелтело, будто масло в маслобойке, но эта улыбка мне показалась хуже ножа в сердце.

— Пробиться, – шепчет, – всякий бы смог, твое превосходительство. Это как раз дело плевое.

А дело-то было вовсе не плевым. Я лично такой храбрости до тех пор не видел, о чем ему и сказал.

— А вот пристрелить брата, – все так же, шепотом продолжает он, – и чтоб это после с рук сошло… такое многим ли удавалось?

— Ужасная история, сынок, – заметила мать Инклито. – Чего доброго, Инканто подумает, что у нас тут сплошь звери…

— Некоторые и есть зверье, – возразил хозяин дома, отхлебывая вина, – и не только у нас. Таких во всяком поселении хватает.

— Уж это точно… уж это точно, – помрачнев, пробормотала его мать и поправила волосы.

Ладонь ее оказалась необычайно белой, тонкой едва ли не до полупрозрачности.

— Хорошо, что ты вспомнил об этом, Инклито, сынок, – продолжала она. – Я как раз ворошила былое, припоминая историю, которой вам с Морой не придется выслушивать заново, и твой случай напомнил мне об одной из таких.

Вздохнув, мать Инклито повернулась ко мне:

— История давняя, со времен Грандечитты. Эти-то, молодые, думают, будто мы лжем, сочиняем, вспоминая ушедшие дни, но ты, Инканто, знаешь жизнь куда лучше. Кажется, я тогда была на год старше, чем Мора с Фавой сейчас… может, и на два, однако не больше. Ну а в дальнейшее ты наверняка не поверишь, как и они, но в то время я была весьма, весьма недурна собой.

— Ты и сейчас весьма недурна собой, – совершенно искренне заверил ее я, – а уж в возрасте внучки наверняка поражала сердца окружающих красотой.

Сын мой рассказал историю о войне, памятной для нас всех. Моя история – о временах куда более давних, о временах войны под Длинным Солнцем. Когда все это случилось, я сама едва-едва вышла из детского возраста.

Да, едва-едва вышла из детского возраста, однако в те дни за мною уже ухаживали двое весьма видных юношей, а звали их Турко и Каско. Симпатизировавшая Турко, я по сей день не могу забыть, как мы, сидя под сенью апельсиновых деревьев, говорили о любви и о будущей нашей семье. Вспоминая обо всем этом сейчас, я… отчего-то мне кажется, будто мы сидели, беседовали между собой таким образом часто, но этого быть не может, поскольку апельсины из воспоминаний неизменно в цвету. Насколько же дольше тянулись в те времена годы!