Книга Волны и джунгли, страница 244 – Джин Родман Вулф

— Замечательная история, – сказала Море Фава. – Просто замечательная. За нее и проголосую, и, думаю, ты можешь выиграть.

Мора отрицательно покачала головой.

— Великан ничего не скажет, – повернувшись к дочери, объявил Инклито. – Ему своих печалей хватает, и, может, поэтому он не всегда замечает печали других. Но это ладно. Мне бы хотелось послушать, что скажет наш гость. Инканто?..

— По-моему, – заговорил я, вспомнив собственную хронику виронской карьеры патеры Шелка, – лучшие истории – те, что правдивы. Те, что рассказчик принимает ближе всего к сердцу. Таким образом, твой рассказ, Мора, один из лучших, какие мне только доводилось выслушивать.

Инклито, понимающе, степенно кивнув, повернулся к матери:

— Кто следующий? Ты или я?

— Ты, – ответила ему мать.

Было это десять лет тому назад, во время войны с Элено. Меня поставили во главе сотни бойцов, и служили в моей сотне два брата. Звали их Вольто и Мано, и ненавидели оба друг дружку – страсть. Узнав, насколько, я старался держать их порознь, но когда у тебя под началом всего сотня человек, с возможностями для этого, знаете ли, небогато.

Вольто был высок ростом, тощ, с лица непригляден, угрюм. Непригляден… нет, не как я – меня-то таким лицом Пас наделил. Непригляден из-за неприглядных мыслей в голове. Заставлять таких, как он, работать – сущая каторга: сам больше трудов положишь, чем от него пользы добьешься, но дрался неплохо, да, этого не отнять.

Младший из них, Мано, в сравнении с ним казался – что день против ночи. Всегда бодр, весел, работал не покладая рук, всем нравился и храбрый к тому же был. Отважный юноша… но все это ничего не меняло: ненавидел он Вольто не меньше, чем Вольто его. Однажды рассказал мне, что, когда мелким был, Вольто бил его без пощады всякий раз, как только мать с отцом по делам куда-то уйдут, а раза три-четыре чуть до смерти не убил.

Элено мы одолели, а после задержались на время в их поселении, стараясь вернуть все ими награбленное. Комендантский час, с наступлением темноты всем велено дома сидеть, а чтоб на улицы никто не совался, я штурмовиков расставил по одному почти на каждом углу. И снова, совсем как с дочерью, за собственными печалями да хлопотами позабыл о чужих. И пожалуйста: Мано поставлен на углу в караул, а кто-то прихворнул, и мой сержант взамен хворого посылает Вольто. Посылает сменить Мано на посту под конец его дежурства.

Выстрел. Все бегом помчались посмотреть, что стряслось, глядят: Вольто убит. Когда я к нему подошел, уже и говорить не мог. Ясное дело, каждый подумал, что Мано дождался прихода смены, а там пристрелил его. Каждый, кроме меня. Мано, конечно, все понимали и не винили особенно, но все равно, убийство есть убийство.

Устроили суд. В судьи призвали нового офицера, майора, не знавшего ни того ни другого. Сейчас я, пожалуй, скажу, что это по справедливости, однако в то время думал наоборот. Прихожу повидать Мано туда, где его заперли, и говорю:

— Зачем ты это сделал? Тебя ж повесить теперь собираются. Что я им возражу?

И еще долгое время вытягиваю из него всю историю. Наконец Мано говорит:

— Он убить меня собирался, а проделать все так, чтоб вся наша семья после делала вид, будто меня вообще не было никогда. Сам сознался. «И камня на могилу не жди», – вот как сказал. До конца дней этого не забуду. Я-то думал, опять он все врет, опять на испуг брать пробует. Он же такой… собираешься объезжать лошадей, помни, что лошадь навсегда запоминает плетку, а собираешься говорить с Вольто, помни, что правды от него ждать нельзя. Вольто скорее соврет, чем правду скажет. Даже если нет надобности, соврет все равно. Ему от этого кажется, будто он умнее тебя.