Книга Волны и джунгли, страница 159 – Джин Родман Вулф

Спустя два или три часа этих бестолковых блужданий я сообразил, что должен бы с ног падать от изнеможения, однако ничуточки не устал. Да, пить хотелось зверски, а проголодался я так, что мои зубы казались острыми, точно ножи, но – ни малейшего утомления, ни даже боли в сбитых ногах… чудеса, да и только!

Примерно в это время я и услышал треск сломанной ветки и шорох в потревоженных крупным зверем кустах. Не нуждаясь в прочих предостережениях, я сдернул с плеча пулевое ружье, сдвинул книзу предохранитель, но тут из темноты донеслось знакомое сопение Малыша, легонько ткнувшего мне в живот рылом. Вот уже дважды я едва не застрелил его, и это показалось мне крайне забавным, словно рассказываемые лесорубами, поставляющими нам бревна, байки о каких-нибудь до смешного нелепых ситуациях, повторяющихся снова и снова. Со смехом опустившись на колено, я почесал Малыша за ухом и сказал ему, что в самом деле очень рад его видеть, причем нисколько не погрешил против истины.

Подняв взгляд, я обнаружил прямо над нами нечто настолько громадное, темное, что в тот момент оно показалось мне куда больше грозовой тучи. До сих пор помню (и до конца дней не забуду), как, разглядев в темноте длинные кривые рога среди россыпей звезд, на миг почувствовал, будто они вправду тянутся к самому небу и, стоит исполинскому зверю качнуть головой, погасят, выколют звезды, словно глаза. Еще мгновение, и рога исчезли из виду: зверь склонил голову, готовясь броситься на нас. Я, выстрелив по нему над головой Малыша, передернул затвор с невероятной, на мой взгляд, быстротой так, что обычное «клац-клац» сдвинутого туда и обратно стебля слилось в единый звук наподобие хлопанья дверью, вновь выстрелил, не прижав, как положено, приклада к плечу, и в буквальном смысле слова полетел с ног, распростершись навзничь среди уходящих в песок корней. Под злобную дробь клыков Малыша я подобрал ружье, судорожно дернул спуск, даже не представляя себе, куда целю – в рогатого зверя, в Малыша или в собственную ногу, и, впопыхах позабывший, что не дослал в патронник новый заряд, крайне удивился, не услышав выстрела.

Думаю, продолжалось все это секунду, а может, две. Затем я кое-как поднялся на ноги, вновь передернул затвор, но, ничего не видя и слыша только сопение Малыша, поднял предохранитель. Знаю, сейчас ты, драгоценнейшая моя Крапива, обвинишь меня в преувеличении, но я вправду споткнулся об один из огромных рогов и лишь после этого понял, что громадный зверь лежит без движения передо мной. Споткнувшись, я едва не упал снова – точнее, упал бы наверняка, кабы не успел ухватиться за плечо поверженного гиганта.

Исследовать добычу пришлось ощупью, поскольку зверь, сам черный как смоль, лежал в непроглядной тьме под теснящимися друг к дружке деревьями, как правило, немногим выше пяти кубитов каждое, однако густо поросшими жесткими, мясистыми, остроконечными, ярко-зелеными, невзирая на холод, листьями чуть длиннее второго сустава моего указательного пальца.

Да, зверь этот оказался поистине огромным, и я еще не успел оценить его величины по достоинству, когда из зарослей, завывая от восторга, словно пара гончих псов, с треском выломились Он-Загонять-Овцы и его сын.

— Крушибык, – вновь и вновь повторяли они. – Ты убить крушибык, Бивень!