Онлайн книга «Волны и джунгли»
|
Ты обижаешься? Ничуть тебя в том не виню. Вот ты – ты обвиняй меня, сколько пожелаешь, и чем сильнее, тем сильнее я буду рад. Позволь лишь сказать однажды и навсегда, что песня, перенятая Взморник от морской богини, отнюдь не околдовала меня, не лишила рассудка. Воспламенила? Да, разумеется. Но не околдовала неодолимо. Я мог бы встать и уйти. Да, в таком случае ингум увидел бы мое восставшее мужское достоинство, стал бы свидетелем моих мук и высмеял бы меня, избрав для насмешек самый подходящий, на его взгляд, момент… но все это пустяки. Сущие пустяки. Еще я мог бы, зажав Взморник рот ладонью, заставить ее замолчать. Разумеется, осрамился бы, так как сам же грозил ей побоями, если откажется петь для меня, однако я вон сколько раз в том или сем смысле выставлял себя на позор, и ничего – хуже вовсе не стал… А вот после этого стал, и намного. Намного. И вот о чем еще должен тебе рассказать: ко мне, сделав вид, будто уверена, что я посылал за ней, пришла Чанди, отчего я вынужден прервать сию сбивчивую, бессвязную повесть, мало-помалу превращающуюся в письмо к тебе, дабы уговорить ее уйти. * * * Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи… однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря. Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто. В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след. Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся. Но я не позволю. Прошлой ночью в моем саду застрелили насмерть худого, жилистого юношу с длинным кривым кинжалом. Разбуженный грохотом пулевых ружей, я вышел взглянуть на его тело и невольно вспомнил о Шелке, взбиравшемся на стену вокруг виллы Крови с топориком за поясом брюк. Вправду ли этот юноша считал меня человеком таким же скверным, как Кровь? Если да, прав ли был? Мало нам того, что на нас охотятся ингуми, – мы еще сами охотимся друг на друга… |