Книга Последний на курсе, страница 116 – Алекс Эвейкин

Кетиль сейчас спал в казарме — живым сном. У него под тряпкой на руке ныл порез, который должен был уже никому не принадлежать, потому что сам Кетиль должен был уйти на швы и вернуться не собой. А он спал, и город вокруг вставал, как вставал всегда, и не знал, что одна его маленькая деталь стоит сегодня не там, где стояла вчера в моей памяти.

Я грел руки под мышками и улыбался в воротник.

Тойн пришёл с ключом, кряхтя, посмотрел на меня и ничего не сказал. Это была одна из лучших его черт: он умел не удивляться и не тратить на это лишних слов. Отпер дверь, впустил меня внутрь, поставил греться воду, потом полез на верхнюю полку и снял оттуда свёрток в промасленной тряпке.

— Бери, — сказал он.

Я снял тряпицу. Под ней лежал тонкий, узкий, почерневший от времени указатель — инструмент не для реза: для слушания. Им не рубили, им проходили между слоями. Ручка была гладкая, тёмная, под пальцами чуть тёплая, хотя в мастерской ещё стоял утренний холод. Поток в ней шёл тонко и старо: не Тойнов, не совсем его деда, может, ещё раньше. Вещь помнила руки, которые держали её до нас.

— «Старая Течь», — сказал я.

Тойн хмыкнул и качнул головой.

— Я не называл.

— Вы когда-нибудь назовёте.

Он поднял на меня глаза поверх линз. Вчера после ворот он впервые сказал мне «мастер», и это слово до сих пор лежало где-то под кожей, как заноза, которую не хочется вытаскивать. Сейчас он смотрел так, будто видел эту занозу.

— Деда работа, — сказал он. — Делал на спор. Спор не выиграл. А «Течь» — выиграла. Не для того она, мальчик, чтоб рвать. Для того, чтоб слышать.

— Почему сейчас? — спросил я.

Тойн достал из ящика кривой медный гвоздик, положил его рядом со свёртком и зачем-то стал выравнивать на столе по царапине. Он всегда так делал, когда не хотел сразу отвечать: давал рукам работу, чтобы язык не сказал лишнего.

— Потому что заработал, — буркнул он наконец.

Я опустил глаза на «Течь». Слово вышло маленькое, но внутри у меня развернулось шире любого похвального листа. Заработал. Не выпросил, не случайно оказался рядом, не взяли из жалости к слабому курсу. Заработал.

Тойн, кажется, услышал, как это слово во мне распрямилось.

— И не делай такое лицо.

— Какое?

— Как у кошки, которой ключ от мясной лавки доверили. Мясная лавка всё равно не твоя.

Я хотел ответить, что лавки мне не нужны, что мне хватит тонкого места, одного правильного входа, одного шва, который другие не слышат. Но Тойн уже смотрел на меня так, как смотрел на перегретый светоч: искал, где треснет.

Я кивнул и уже прятал её под куртку, когда Тойн щёлкнул пальцами по столу.

— Рано прячешь. Возьми в руку.

Я взял её в руку, и он поставил передо мной треснувший ободок от старого светоча. Работа пустяковая: жила ушла под край, два слоя держались на упрямстве и старой смоле. С обычным вниманием я бы возился долго. С «Течью» ободок раскрылся сразу — как тонкая мокрая бумага под пальцем. Я увидел место залома, увидел второй ход, лучше первого, и потянулся к нему.

Тойн хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнул и отпустил.

— Что?

— Вот это и запомни, — сказал он. — Она охотно показывает то, что тебе хочется увидеть. Сходится у тебя? Проверь, не сам ли подложил, чтоб сошлось.

— Я видел залом.

— Видел. И сразу полез туда, где красивее. Красивое, мальчик, часто дороже нужного.