Книга Последний на курсе, страница 118 – Алекс Эвейкин

— Но живой человек не светоч на полке, — сказал Тойн. — Не ставь его перед собой любоваться.

Я промолчал. Тойн взял со стены короткую щётку и стал вычищать стружку из желоба верстака. Он не смотрел на меня, и от этого слова вроде бы стали случайными. Можно было притвориться, что старик ворчит вообще, по привычке. Так я и сделал.

Делн поймал меня в проходе Веретена, когда я нёс «Течь» завёрнутой в тряпицу, но недостаточно глубоко спрятанной.

— Это что у тебя, Вереск?

— Тойнова работа.

— Тойново шило, — уточнил Делн и прищурился. — Последним на курсе опасно носить чужие острые вещи.

Раньше я бы опустил глаза, может, сказал бы «да, куратор», может, спрятал бы руку за спину, как прячут найденное. Сегодня я держал тряпицу спокойно.

— Тогда хорошо, что вещь слушающая, а не острая.

Делн посмотрел на меня дольше. В его лице не было злобы, только привычная усталость человека, который всю жизнь раскладывал учеников по ящикам и не любил, когда ящик сам поднимает крышку.

— Не умничай.

— Постараюсь.

Я даже улыбнулся — не чтобы задеть: просто он больше не задевал меня так, как раньше. Его графы, замечания, добрые отмашки — всё это вдруг стало ниже моего утреннего двора, где живой Кетиль шёл к Гарвену и крошил лепёшку. Делн ничего не знал. И от этого его власть стала меньше, и это было приятно.

Он всё же протянул руку.

— Покажи.

Я мог сказать, что Тойн не велел, мог сослаться на мастерскую работу, на чужой инструмент, на то, что в коридоре Веретена не место доставать дедову вещь. Вместо этого развернул тряпицу ровно настолько, чтобы Делн увидел потемневшую ручку и тонкое жало. Не всё — достаточно.

Делн не потянулся — это тоже было его умение: не брать без спроса то, что может укусить.

— Серьёзная вещь, — сказал он.

— Знаю.

— Нет, Вереск. Ты знаешь, что она старая и редкая. Это не одно и то же.

Коридором прошли двое первокурсников с ящиком мела. Один споткнулся, мел внутри ящика сухо стукнул. Я заранее знал этот звук: в прошлой жизни он раздражал меня ровно здесь, у выхода на полигон, а сегодня показался смешным. Всё повторялось. Делн тоже повторялся: осторожность, правила, нельзя без надзора, нельзя вне задания.

— Тойн мне объяснил, — сказал я.

— Тойн объясняет железу лучше, чем людям.

— Тогда мне повезло, что я не железо.

Делн вздохнул и на миг перестал быть куратором, стал просто усталым мужчиной с красными прожилками в глазах, который хотел дожить до обеда без новых бед. В прежнем дне мне было бы его жалко. В этом я заметил усталость и переступил через неё, как через лужу.

— Вереск, — сказал он уже тише. — Когда слабый ученик получает сильный инструмент, он обычно первые сутки доказывает всем, что больше не слабый. Вот эти сутки и опасны.

Слова были точные — даже слишком: они подходили ко мне по размеру.

И тут же нашёл, почему не про меня.

Я ведь не собирался доказывать всем. Только сделать то, что никто другой не мог.

На полигоне я разрядил пограничный кристалл, у которого к ночи должен был пойти гул. С «Течью» это вышло быстро и тонко: я не тянул жилу — только нашёл место, где она сама устала держаться, и дал ей лечь. Кристалл погас мягко. Я посмотрел на свою ладонь и не сразу её узнал.

На дальнем конце полигона работала Ирис.

Я узнал её по воздуху: каждый её удар по столпу толкал старый заслон Хольта так, что у меня чесались зубы. Мощь у неё была настоящая, щедрая, яркая. Она бросала её горстями, как богач бросает зерно птицам. Два месяца назад я смотрел бы на это с раздражённой завистью. Месяц назад — со страхом за задние ряды. Сегодня я стоял у своего погасшего кристалла и думал: сильно. Грубо. Ирис оглянулась, заметила меня.