Книга Последний на курсе, страница 117 – Алекс Эвейкин

Я смотрел на ободок. Место, к которому я потянулся, действительно было хорошее: чистое, тонкое, точно под мою руку. Но рядом, на полпальца ниже, лежал грубый безопасный вход — некрасивый, рабочий.

— Попробуй ещё раз, — сказал Тойн.

Я облизнул пересохшую губу. Теперь, когда он показал ошибку, ободок стал чужим. Красивый ход по-прежнему светился тонкой щелью, звал пальцы, обещал сделать работу за один выдох. Безопасный ход лежал ниже, под пятном старой смолы; туда надо было входить тупо, медленно, пачкая остриё и терпение.

Я выбрал нижний.

«Течь» пошла хуже. Сопротивление не было сильным, но было неприятным, как скрип мокрой верёвки по ладони. Я держал дыхание, пока жила ободка нехотя отступала, и в какой-то миг едва не дёрнул вверх, к той самой красивой щели. Тойн не хлопнул по столу — только кашлянул, и я вернул руку ниже.

Ободок разошёлся не сразу. Сначала треснула смола, потом под ногтем у меня осталась чёрная крошка, потом старый светоч тихо щёлкнул и перестал держаться на упрямстве. Работа вышла некрасивой, зато надёжной.

— Вот, — сказал Тойн. — Слышишь разницу?

— Слышу.

— Нет. Ты слышишь, что получилось. Разницу услышишь, когда захочется, чтоб получилось красиво, а надо будет грязно.

Он забрал ободок, провёл большим пальцем по месту разъёма и кивнул сам себе. Я ждал второй похвалы — она была бы уместна. Я ведь сделал как он сказал, не порвал, не полез в красивое. Но Тойн только бросил крошку смолы в жестяную банку и накрыл «Течь» моей ладонью, будто закрывал ею слишком громкий рот.

— Не одиночкой иди с ней, — сказал Тойн тише. — А лучше не иди вовсе, если дело пахнет чужой работой. Понял?

— Понял.

Я понял слова. Даже обиделся правильно — молча, где-то под рёбрами, там, где вчера ещё было одно чистое «получилось». Тойн дал мне вещь, назвал мастером, а теперь говорил со мной как с мальчишкой, который вот-вот порежется.

Мальчишка и был.

Только в то утро мне это не подходило.

Через дворик прошёл Кетиль. Он шёл к нижнему парапету, к Гарвену-леснику, с тем же ремнём, перетянутым слишком туго, и с той же тряпкой на руке. Увидел нас, кивнул Тойну, меня не узнал — не должен был. Потом зевнул так широко, что чуть не выронил изо рта конец недожёванной лепёшки, и пошёл дальше.

— Живой, — сказал Тойн почти беззвучно.

Я не понял, мне ли он это сказал, себе или стене, но слово попало туда, куда надо. Кетиль шёл по двору обыкновенный, недоспавший, раздражённый скучным дежурством. И город не моргнул, ни один колокол не ударил лишний раз. Никто не остановился. Никто не знал, что человек, которого вчера не должно было быть, сейчас зевает и крошит лепёшку на жилет.

Знал я. Вчера это знание было тихой радостью, сегодня в нём появился второй слой. Я переставил один меловой штрих, и человек живёт: Тойн поставил подпись, сержант взял риск на свою голову, Кетиль зевает. Всё держится.

И от этого стало не страшно, а широко.

Тойн налил воду в две жестяные кружки, одну подвинул мне. Я сделал глоток и обжёг язык.

— Не смотри так, — сказал он.

— Как?

— Как будто сам его выковал.

Кружку я поставил аккуратно, чтобы не стукнуть.

— Я его спас.

— Да.

Он сказал это без спора, и от этого мне стало ещё шире. Тойн не отнимал победу: ни поправок, ни уменьшений, ни переводов на случайность и «всем повезло». Да, я спас. Мне захотелось ещё одного такого «да» — уже погромче, при людях, при Делне, при Ирис, при всех, кто привык смотреть сквозь меня.