Книга Последний на курсе, страница 114 – Алекс Эвейкин

Он был живой. Он был обыкновенный. У него под тряпкой на руке наверняка ныл порез, какой ноет у всех нас, у живых, и он сегодня вечером, может, выпьет с дозорными по кружке, и поссорится из-за чего-нибудь с Гарвеном-лесником, и пойдёт спать в казарму, и проснётся завтра, чтобы прожить ещё один обыкновенный день. Я только что забрал у пустоши одного человека. Не мир. Одного. И мне за всю мою последнюю прожитую жизнь не было лучше, чем в эту секунду на скамейке у восточных ворот, когда я смотрел в спину Кетилю и слушал, как тихо он насвистывает.

Трезвая часть меня при этом вела свой счёт: куплена не жизнь — день. Завтра доска откроется снова, и на дальние швы пошлют кого-то ещё, а копия приказа уже ушла в управу. Но в руках у меня был сегодняшний живой Кетиль, а с «сегодня» я уже научился обращаться бережно.

Где-то в этот момент во мне сделалось то, чего я не ждал. В первой жизни я столько ужаса видел на этой вытоптанной земле, что приготовил себя сегодня к тёмному, рваному облегчению; а вышла тихая, ровная, почти домашняя радость — какая бывает, когда ты доделал работу, и она держит, и ты знаешь, что будет держать, и тебя уже отпускает за ней следить. Я держал в голове Миру — она сейчас сидит за столом и ругает крупу; держал в голове Тойна рядом с собой; держал в голове Кетиля, насвистывающего на ходу. У меня в голове в это утро было полно живых людей, и каждому из них я был чем-то полезен ещё до того, как они о том узнают. Это, я подумал, и есть моя настоящая чашка — не та, что в груди: та, в которой помещаются люди.

— Молчи, — буркнул Тойн рядом, не оборачиваясь. Я и так молчал. — Дыши. У тебя сейчас вид, как у человека, у которого впервые в жизни что-то по-настоящему получилось. Никому не показывай. Иначе спросят, где это ты так выучился, а ответить нечем.

— Получилось, мастер.

— Хм.

Он тоже не стал смотреть на меня. Он смотрел на стену, потом на караулку, потом на свою сумку. И сказал тихо, как делал всё, что мне обычно говорил впервые:

— Мальчик. Ты завтра ко мне приходи раньше всех. Ты у меня сегодня заработал кое-что. Я тебе покажу одну железку. Лежит у меня под тряпкой давно, и я уж думал, не покажу никому, — а тебе, выходит, можно, мастер. Может, и тебе она что-нибудь покажет.

«Старая Течь», — подумал я. Реликвия, которую он тогда вытащил мне с третьей полки только после моей долгой исповеди над верстаком.

Сегодня — никакого «всё равно», никакой длинной исповеди. Простая мастеровая благодарность: «ты сегодня заработал — я тебе покажу». Сорок лет в этой фразе наклонились ко мне и впервые сказали мне «ты». Не «мальчик», не «Вереск», не «последний» — «ты, мастер». Я едва не заплакал второй раз за это утро.

В этой жизни он сам, в это утро, предложит её мне, как мастер предлагает ученику свою старую дорогую работу. Я ничего не сказал. Я только кивнул. Если Тойн увидел, как у меня поплыли глаза, он, я уверен, мне этого не запомнит.

Мы пошли назад. Тойн впереди, я за ним. Кальдер, целый, не знающий, начинал просыпаться. Молочник прокатил мимо нас тележку, заорал «молоко-о-о» сипло, точно так же сипло, как заорёт через минуту-две, потому что молочники не меняются, что бы ни происходило с разведчиками у восточных ворот. Я улыбался ему. Он не понимал чему. Я и сам не объяснил бы — какому-то общему утру в моём Кальдере, в котором сегодня жил один Кетиль, которого вчера утром в моём Кальдере, бывшем у меня в голове, было уже не быть. Город не знал, что у него прибавилось одной жизни. А я знал. И мне этого хватало.