Книга Последний на курсе, страница 113 – Алекс Эвейкин

— Зверьё, — сказал он медленно. — Третий день к стене жмётся. И Гарвен, лесник, говорил, что чует — там. Я докладывал. Управа сказала, мне мерещится.

— Управе мерещится, — сказал Тойн. — А вы тут стоите.

Сержант провёл ладонью по щетине. Хлеб у него в другой руке остался недожёванным.

— Снять разведчика со швов по слову мальчишки? У меня приказ.

— По моему слову, — сказал Тойн.

— Ваше слово не в дозорной книге.

— Впишете. Я подпишу.

— А если там пусто?

— Тогда вечером скажете всем, что старый Тойн выжил из ума. Давно пора было.

Сержант выругался себе под нос. Не громко, но с чувством. Потом посмотрел на восточные ворота, на тонкую светлую щель между створками, за которой начиналась дорога к швам.

— Я его сам нынче снимаю, — сказал он наконец. — Под мою голову. Если что — отвечать буду я. Это моё.

— Молодец, — сказал Тойн.

Для другого это было бы короткое слово. От Тойна оно прозвучало как печать на воске.

Караулка стояла у ворот тут же: низкая, тёмная, провонявшая луком, кожей и старым дождём. Сержант зашёл внутрь, и за дощатой дверью кто-то спросил: «Что опять?» Сержант рявкнул, чтоб не мешали.

Потом я услышал мел.

Кетилю на сегодня было записано «дальние швы». Скрипнуло. Стерли. Записали другое: «дежурство при стене», скучнейшее место в Кальдере, у самого нижнего парапета, где стоят те, кто молод, и те, кто провинился.

Я сел на скамью у ворот и вцепился пальцами в край доски. После двух минут чтения у меня дрожали колени так, как не дрожали даже у замка под колодцем, — и усталость была ни при чём: этот лёгкий, тише шёпота, скрип и был той конкретной вещью, ради которой меня смотало назад. Один меловой штрих. Этот штрих стоил человеку сегодняшнего сна, завтрашних веснушек, ссоры с Гарвеном-лесником и пирога, который он, может, ещё съест на этой неделе. Я слушал мел с тем сосредоточенным благоговением, с каким слушают музыку, которую очень давно ждали.

А потом Кетиль вышел сам.

Через две минуты после того, как сержант изменил доску. Молодой. Жилистый. С веснушками. С волосами цвета пшеничной соломы. Левая рука у него была обмотана тряпкой — поранил, видно, наспех, не успел вылечить. Он шёл из казармы уже снаряжённый: сума на плече, вода у бедра, ремень перетянут слишком туго. Лицо у него было не героическое, а рабочее — недоспал, не доел, сейчас пойдёт туда, куда велели. Увидел сержанта в дверях и задержался:

— Меня?

— Тебя — нет, — сказал сержант. — Сегодня — нет. Снял.

— Чего так? — Кетиль удивился, но не сильно; разведчиков снимают чаще, чем кажется. — Кого взамен?

— Никого. Никого не пошлю. Сам думаю.

— А я тогда…

— А ты тогда вот, — сержант ткнул пальцем в стену у нижнего парапета, — на день к Гарвену. Скучно тебе будет, тётка-разведчик.

— Гарвен опять будет учить меня слушать мох.

— Мох умнее тебя. Иди.

Кетиль фыркнул, поправил суму и пошёл, куда показали. На третьем шаге он даже начал тихонько насвистывать: человек, которому отменили скучно-опасное и заменили на просто скучное, имеет право в это утро на маленький свист.

Он прошёл в полутора шагах от меня. Меня не заметил — я был никто на скамейке у ворот; и я смотрел ему вслед и не моргал. Я знал, как лежит у него рука сорванная с плеча, когда порча его доест. Я знал ту особую серость, в которую перейдёт его кожа на шее. Я знал светлые человеческие глаза, которыми он будет на меня смотреть и просить «не дай мне помереть психом». Сегодня он, не зная того, прошёл мимо меня, насвистывая, на скучный день у нижнего парапета — и я смотрел на его спину так, как, наверное, смотрит на спину ушедшего ребёнка человек, который ещё час назад думал, что его уже похоронит.