Книга Разведена! После 40 жизнь только начинается, страница 180 – Анна Грин

Проходит январь, февраль и март. Весной кажется, полегче. Весной кажется, что вирус закончился.

А потом в один майский вечер просто слышишь крик:

— Когда ты уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась. Виктор, пожалуйста, прошу тебя. Виктор.

И голос так сильно дрожал. Слёзы звучали, почти убивая. И абсолютно точно из головы вылетает то, что можно по-другому, можно забыться, можно переболеть.

И произносишь всего лишь одну фразу:

— Ты где?

— Я дома. Дома. Пожалуйста, я тебя прошу.

— Не клади трубку, говори.

Рычит движок любимой «Ламбы».

Срывающийся голос:

— Я очень хотела, чтобы всё было нормально. Чтобы разошлись и забыли друг о друге. Не получилось. Он скрывал, что болел. Скрывал. Я прилетела, когда он почти ушёл. Я призналась, что не могу без него. Вот я могу только, когда он жив. Я могу только, когда знаю, что он жив. Но я больше не хочу, как всё это время. Я не хочу! Своим признанием я сломала сама себя. Я больше не хочу быть сильной. Я устала. Я не могу. Я правда не могу.

Безумно сильная женщина, которую ломают не проблемы на работе, не проблемы с детьми, не страх, не потеря, не развод и не насилие. Безумно сильная женщина, которую ломает всего лишь щелчок пальцев.

И движок «Ламбы» урчит громче для того, чтобы то расстояние, которое было, преодолеть за несчастные десять минут. Подняться быстро на лифте. Толкнуть дверь, которая не заперта и увидеть её.

Волосы распущенные. Длиннее стали. Платье в пол со шнуровкой на спине.

Иногда происходит такое в жизни «бах», что все принципы летят к чёртовой матери и ты наклоняешься, поднимаешь её с пола, подхватываешь на руки и медленно кружишься с ней на руках. Пока она кричит, пока она орёт, как резаная, что больше не может.

И вот вчерашняя шутка про перспективного подкаблучника, маменькиного сынка, играет другими красками. Потому что твой этот нереальный «бах» хочет другого. Хочет, чтобы больше не было больно. Хочет, чтобы сердце взяли, подули на него тихонько и сказали, что больше никто его никогда не обидит.

И пока она кричала, пока она билась в истерике, пока она раздирала шею мне в кровь, я мог только одно делать — баюкать её и давать себе обещания: из-за меня она не заплачет.

Но, скорее всего, громко засмеётся. Настолько, что голуби, которые будут прилетать и топтаться на карнизе окна в её спальне, от этого пугаясь, будут улетать.

Из-за меня она не заплачет. Просто потому, что когда-то весёлый парнишка, уверенный в себе мужик, тот самый, с перспективой подкаблучника, вдруг сделал выбор стать для неё тем, кто никогда не обидит. Стать для неё стеной, опорой, защитой. Потому что самой сильной женщине, будь то моя мама, будь то Саша — иногда нужно, чтобы рядом оказался мужчина сильнее.

— Если ты на утро не вспомнишь моё имя, я обещаю, что не буду бить тебе нос.

— Правильно, бей сразу по голове сковородкой. — Шепча, перебирал я волосы, сидя вместе с ней в ванной.

Она, как маленький обиженный ребёнок, цеплялась в меня ногтями, боясь, что я вздохну и выйду. Я думал, видел самое страшное, когда понял, что её изнасиловали.

Самое страшное было сейчас, когда она уже не хотела ничего, кроме спокойствия и тишины.

— Я не забуду твоё имя. — Тихо прошептал я. — Я не уйду, даже если ты взмахнёшь сковородкой.