Книга Разведена! После 40 жизнь только начинается, страница 177 – Анна Грин

— Потому что считал, что это бессмысленно. Потому что не хотел снисхождения. Потому что отдавал себе отчёт, что вы будете рядом.

И почему-то на пустой парковке, там, где только холодный ветер, я и Ворошилов, перед которым мне не стыдно, который однозначно сильнее меня, я заплакала. Согнулась пополам, обнимая себя за плечи и заорала:

— Я не могу! Я не хочу! Я не могу, Арс! Не могу!

Ни одного касания. Ни одного слова.

Молчаливое участие, которое было сейчас дороже золота.

Он не имел права уходить. Он не имел права оставлять. Я не собиралась быть его последним воспоминанием.

Когда началась дневная смена, нас пустили в палату. Он был бледен, с выбритой на затылке головой. Синяки под глазами.

— Если нас пустили, состояние стабильное. — Тихо произнёс Арс.

И я отвернувшись, закусила нижнюю губу, чтобы не видеть, как свекровь пыталась убедить своего сына, чтобы он вернулся, потому что по-другому невозможно. И Ксюша, которая трясясь, шептала:

— Пап, пап, ну пожалуйста, пап.

Вася, придерживающий меня за локоть и боявшийся посмотреть на отца.

При больнице был небольшой отель.

Тяжёлые секунды ожидания, которые перебирались в минуты, становясь часами. Я знала, что приехало несколько хирургов для того, чтобы провести повторную операцию, если состояние не будет улучшаться.

Арс, от которого остро пахло сигаретами и ментоловой жвачкой. А он ведь бросил курить. И мои ледяные ладони, которые временами начинали синеть.

Чувство беспомощности. Чувство холода. И тишина в палате, когда я поднялась к нему ночью.

— Я не могу без тебя. — Надтреснутый голос. — Ты нужен мне живой. Ты нужен мне здоровый. Только так я могу быть без тебя. Я тебя толкала последний раз, считая, что успею ещё обнять. Не успела.

Вторые сутки.

Тяжёлые и муторные. Разговоры с врачами через переводчика.

Какого чёрта его понесло за рубеж?

В Москве прекрасно мог прооперироваться.

Серьёзные лица, без капли проблеска сочувствия и осознания того, что сейчас происходило страшное. Я и не знала, почему Рубен так решил. И казалось, что конца и края этому не будет видно.

Свекровь была в таком подавленном состоянии, что я боялась за её здоровье так же сильно, как сейчас за состояние Рубена. Я бы очень хотела пережить это всё одна. Но понимала, что если не получится, то я поступлю как эгоистка и даже мать не сможет последний раз поцеловать сына.

Дерьмовое время.

Сколько всего прошло с момента операции, я не помнила. Просто было дурацкое осознание того, что его жизнь утекает сквозь пальцы.

Рано утром, когда медсестры зашли для проведения всех манипуляций, я всё так же сидела в кресле, подпирая подбородок ледяной рукой. Они начали что-то говорить и резко нажали на кнопку вызова врача. Я дёрнулась, соскочила. А потом хриплый стон заставил заледенеть.

— Пить хочу.

Рубен с трудом взмахнул рукой.

Какая же козлина! Какая же козлина!

Врачи заполнили палату, вытолкнули меня. Ворошилов словно бы по сигналу появился в коридоре.

— Что произошло? — Взгляд насторожённый, холодный.

— Он очнулся.

Ворошилов тяжело вздохнул.

Мы провели у палаты больше полутора часов и только потом врач вышел, объяснил на английском, что не надо сейчас нагружать господина Симонова.

Но я уже не слушала.

Я зашла в палату.

Рубен осоловело гулял взглядом по мне. А потом, прикрыв глаза, прохрипел: