Книга Разведена! После 40 жизнь только начинается, страница 178 – Анна Грин

— Это Ворошилов обосрался, а не я. Надо было тебя дёргать только из-за того, что осложнения произошли.

И звенящий от злости голос Ворошилова Рубену в ответ:

— Твою мать, надо было просто сразу всё сказать своей жене, а не играть в гордого гардемарина-идиота!

Ворошилов, выйдя из палаты, оставил нас наедине. Я не вытирала слёзы, не могла пошевелиться.

Простила.

Хотела ему долгой жизни. Хотела ему всего самого лучшего.

Опустившись в подтянутое кресло, я подобрала ноги и обняла колени.

— Не плачь. — Тихо произнёс Рубен и постарался пошутить. — И не смотри на меня так. Я по-уродски выгляжу. Бошку забрили.

— Да. Забрили — Тихо призналась я. — А ещё у тебя сердце остановилось.

— Так, случается. Не мальчик уже. Сама же знаешь.

Свекровь плакала в гостиничном номере. Молила всех богов, благодарила их за то, что сын жив. Ворошилов стал злющим, как чёрт. Начал дёргать врачей для того, чтобы дали полный развёрнутый ответ по состоянию Рубена.

А я просто сидела в тишине, где понимала, что в этот момент умер не он, слава Богу.

Умерла я, та самая Саша, которая умная, красивая, самостоятельная. Та самая Саша, которая может за себя постоять.

Возвращались домой через четырнадцать дней. Рубен в окружении нанятых медиков. Летели не через Москву, а сразу к себе. Филипп организовал медицинский эскорт, как только самолёт приземлился.

Томительный месяц ожидания.

Когда на дворе вдруг проснулся май, зацвела черёмуха и слегка позднее сирень, Рубен натягивал на себя тонкую шапку, потому что стеснялся. При этом вёл себя немного по-юношески глупо, стараясь убедить меня, что всё в порядке.

— Прости, что так произошло, Саш. Я думал, что обойдётся без экстренных ситуаций.

— Ты не сказал, потому что я бы не бросила.

Мы сидели во дворе его дома возле фонтана. Я на широком бортике, а он на скамейке рядом.

— Я знаю, что мы с тобой никогда не будем вместе. Я знаю это, родная.

Горячие губы коснулись костяшек пальцев. Я грустно улыбнулась.

— Мы с тобой никогда не будем вместе, Рубен. Но это не означает, что если с тобой что-то случится, я холодно заключу: «туда тебе и дорога».

— Знаешь, когда я лежал и не приходил в себя… Я до последнего бежал к тебе. Ты стала моими семью минутами перед смертью.

И горячие слёзы текли из моих глаз и казалось, что я так сильно устала за эту долгую жизнь.

Рубен проводил меня до машины. Наклонившись, криво улыбнулся.

— Я твоим буду всегда. Это не жалкая пародия. Это всё-таки понимание того, что когда женщина даётся Господом — она и болезнь, и панацея. И она самое важное — Божественная благодать и самый яркий грех. Я твоим буду, чтобы ни случилось.

В слезах я ехала до дома, понимая, что там, в больнице, умерла я.

А приехав, зайдя в квартиру, сев на прогретый солнцем пол, я вытащила мобильник.

Старый номер.

И торопливые, быстрые слова:

— Привет, меня зовут Саша. Саша Суворова. Ты знаешь, мы с тобой как-то переспали, а ты назвал меня Соней. Я тебе нос разбила. Когда уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась, Виктор. Пожалуйста, прошу тебя Виктор…

— Где ты?

Беркутов.

Иногда кажется, что ты всё в этом мире предусмотрел и по-другому быть не может.

Маленький мальчик, который не разговаривает — не то что не гордость отца-генерала, а скорее позорище, которое надо прятать с бедной женщиной по санаториям, по профильным лагерям. И каждый раз, видя, как мальчишка заикается, начинать хмуриться. От чего мальчик ещё сильнее заикается.