Книга Пятая зона пульса, страница 142 – Юля Артеева

Василий усмехается:

— Не отравлена. Ты ж снаружи, какой смысл тебя травить на улице? Причем под своим же окном.

Беру из его рук хрустальную пузатую рюмку. В свете фонаря разглядываю блики на узорах и говорю:

— Красиво. Это сервиз?

— А то! На шесть человек, почти весь цел.

Я опрокидываю в себя содержимое и зажмуриваюсь, ожидая резкого эффекта. Но напиток и правда по вкусу похож на черную смородину, а крепость почти не чувствуется.

— Послушай, Ника…

— М? — протягиваю обратно хрусталь.

— Я сказал, что люди живут эту жизнь впервые, но это не значит, что этот первый раз можно… как там, запортачить? В общем, мы все должны стараться. И я старался, даже когда поступал неверно. И ты… Вижу, что ты тоже прикладываешь все усилия. Это уже очень много. Уже достаточно. А насчет матери… Ты была у нее?

Смакуя тепло, которое в мой организм принесла шальная смородина, я молчу. Потом отрицательно качаю головой, прислонившись спиной к стене дома.

Потом произношу тихо:

— Нет.

— Прощать или нет — только твое дело. Но ты сходи ее повидать. Если не сходишь, пожалеешь потом, поверь старику, это я точно знаю.

Я киваю несколько раз подряд, касаясь затылком холодной облицовки дома. Отвлекаюсь на это ощущение и, задумавшись, повторяю еще с десяток раз.

А потом слышу где-то вдалеке:

— Стой!.. Толя, твою мать!

Улыбаюсь широко, глядя на дорогу перед собой, по которой как раз проезжает машина. Боковым зрением ловлю клубы дыма, которые выдыхает дедушка Вася.

Говорю:

— Я пойду, ладно?

— Твой там орет? Воин? — уточняет со смешком дед, снова прислоняя к губам сигарету, зажатую в узловатых пальцах.

— Мой.

— Ну, беги. — А потом в последний момент окликает: — Ника!

— А?

— Забегай, как будешь тут.

— Я приеду, — обещаю опрометчиво, но тем не менее уверенно.

— И не делай того, о чем пожалеешь!

— А как это узнать? Что пожалею? — интересуюсь весело, почти уже свернув за угол.

— Ты всегда знаешь. Просто спроси себя.

Леша

— Толик, блин! — рявкаю в очередной раз, когда пес заскакивает на пассажирское сидение и царапает когтями стекло.

Среагировав на мой тон, Анатолий смотрит обиженно. И без того висячие уши совсем сникают, а во взгляде читается вселенская скорбь.

Я тяжело вздыхаю, и собака мне вторит.

— Извини, — говорю примирительно. — Я просто нервничаю.

Анатолий склоняет голову на бок и, видимо, пытается прочитать мой настрой. Потом подается вперед и тычется мокрым носом мне в руку, лежащую на колене.

Хмыкнув, треплю его по гладкой голове.

Говорю:

— Все ты понимаешь, псина. К кинологу тебе надо, может, получился бы нормальный человек.

Толик чихает, и я смеюсь, продолжая его гладить. Ладно, надо признать, со своей функцией он справляется. Эдакий антистресс. Я и взял его с собой именно за этим.

Я стою на парковке напротив больницы уже минут двадцать и не понимаю, почему Ника не выходит так долго. Она запретила мне идти с ней, я попытался было спорить, но взгляд в мою сторону был брошен такой, что пришлось заткнуться.

До сих пор нет уверенности, что Добронравовы выйдут оттуда сейчас вдвоем, и у меня прям подгорает, если честно. Не знаю, как это делается в других ситуациях, но сегодня Ника и сотрудник опеки должны встретиться тут на выписке Никитоса, и хоть этот человек должен быть заряжен наставлениями от каких-то далеких знакомых моего отца, я все равно боюсь, что не выгорит. Конечно, никто его не «покупал», это и правда законно, чтобы ребенок жил дома, пока собираются необходимые документы, но по тупому стечению обстоятельств социальные службы по району Добронравовых работают чуть иначе.