Книга Пятая зона пульса, страница 141 – Юля Артеева

Парень улыбается:

— Переживаем, что он умер. Сигареты — это просто предлог. Для него, кстати, тоже. Он благодаря этому, — демонстрирует мне пачки, — весь район знает, хотя дальше лавки у подъезда уйти не может.

Я забираю сигареты и сдачу, барабаню пальцами по стеклянной витрине и тут же вытираю ее рукавом куртки.

Уточняю:

— Думаете, курение не убивает?

— Я думаю, что убивает равнодушие. И одиночество, — отвечает, кинув на меня взгляд исподлобья.

Кивнув, несусь обратно к раскрытому окну, из которого по-прежнему торчит седая голова. Запыхавшись, протягиваю ему все, что принесла. Он забирает и спрашивает:

— Ну как ты, богиня победы?

— Нормально, — выдаю с автоматической улыбкой. — Живу.

Потом вижу его фирменный прищур, да и сама понимаю, что за каким-то хреном сюда пришла. У меня возникло однажды дурацкое иррациональное ощущение, что разговор с этим незнакомым Василием — это почти беседа с моим каким-то старшим родственником, которых у меня толком никогда не было. Глупо, конечно, но…

И я спрашиваю:

— У вас есть дети?

— Есть. И дети, и внуки.

— А они к вам приезжают?

— Реже, чем хотелось бы, но чаще, чем должны. Мне кажется, это уже неплохо.

Я отвожу взгляд и застегиваю куртку до самого горла, поднимая воротник. Пока я была занята событиями в своей жизни, наступила зима. Впервые я это осознала, тяжело осев на заснеженный асфальт, когда мне это приказал суровый фельдшер.

Вообще в моей голове сидит мысль, что мне хотелось бы найти ту самую бригаду и как-то их отблагодарить, но пока не чувствую в себе сил заняться этим вопросом. Может быть, стоит попросить Лешу?

Снова фокусируясь на своем случайном знакомом, я уточняю:

— Значит, вы всегда были в хороших отношениях? Никогда не делали чего-то, о чем бы потом жалели? Ну, именно по отношению к детям.

Василий тяжело вздыхает. Прикуривает новую сигарету и долго тянет в себя никотин. А потом говорит:

— Я много работал. И тогда считал, что этого достаточно. А потом оказалось, что детям не нужны деньги, им нужно внимание. То есть, пойми правильно… без денег ты их все равно не вырастишь. Но они никогда не прощают тех моментов, когда ты не пришел на утренник или пропадал неделями в командировках. — Он снова затягивается и сухими губами выдувает дым в сторону. — Все люди живут эту жизнь в первый раз. И всегда как-то неправильно.

— А если бы… если бы ваша мама…. Ну, или отец. Но, допустим, мама. По какой-то случайности, в силу особенностей своей психики, вдруг почти убила вашего брата? И потом сама находилась в коме… Вы бы ее простили? Пожалели?

Он, конечно, молчит. Черт знает, о чем именно думает, глядя на меня, а вот я размышляю о том, почему так в лоб все это вывалила. Наверное, мне правда не хватает совета какого-то старшего товарища. Еще немного, и я сойду с ума и пойду к Ольге Павловне в ее леопардовой футболке, чтобы спросить, как мне жить дальше.

Так и не ответив, дед снова скрывается за своей ажурной занавеской. Наверное, когда-то давно их выбирала его жена. Иногда снимала, стирала, выглаживала и вешала на место. Вряд ли он сейчас может сделать то же самое.

А потом в поле моего зрения появляется рука с рюмкой.

Спрашиваю:

— Что это?

— Смородиновая настойка. Ягода своя, и сахара там не много. Легкая.

Я сощуриваюсь, копируя его же мимику, и склоняю голову на бок.