Книга Воин и Цветок, страница 43 – Яна Епринцева

Спотыкаюсь о выпирающий корень и едва не падаю лицом в мох. Опираюсь рукой о шершавый, покрытый лишайником ствол дуба. Кора царапает ладонь. Пусть. Это возвращает в реальность.

Пусть ненавидит. Пусть эта ярость станет её щитом. Ярость закаляет, она поможет ей выжить в чужих объятиях, в чужом мире. А мне… мне остаётся только умирать от бесконечной боли.

Тайные знаки начинают покалывать. Удары сердца отзываются в висках кузнечным молотом. Рука привычно опускается на рукоять верного меча.

Оружие. Мой старый, преданный друг. Столько лет оно было продолжением моей руки. Моей волей. Моим единственным способом говорить с жестоким миром. А теперь и его придётся оставить.

Медленно расстёгиваю кожаные ремни. Пальцы едва слушаются, соскальзывают, кажутся чужими.

Справляюсь.

Меч в ножнах ложится на холодный, покрытый серым мхом валун. С тихим, сиротливым стуком рядом ложится кинжал.

Вот и всё.

Отступаю от валуна на шаг. Металл тускло блестит в блёклом свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. На моём теле огнём вспыхивают тайные знаки, подтверждая отречение. Боги забрали мой меч. Они забрали мою женщину. И взамен оставили лишь вечную, леденящую пустоту жертвенного алтаря.

Колени подкашиваются сами. Медленно опускаюсь на влажный мох и замираю, подняв лицо к небу.

Грудь разрывает на части, оставляя вместо сердца зияющую пропасть. Утробный рёв поднимается снизу, из самой глубины изувеченной души, разрывая горло, ломая ребра. Я больше не могу сдерживать его внутри. Не имею сил.

И я кричу.

Этот звук не похож на боевой клич, от которого трепетали враги. Это животный крик смертельно раненного зверя.

Дикий, хриплый вой летит над притихшим лесом, ударяясь о стволы вековых деревьев, взмывая к безучастному небу. Я кричу до хрипоты, до рези в глотке, выплёскивая в этот пустой мир свою невыносимую, сумасшедшую боль.

Когда крик захлёбывается, оставив лишь судорожный, рваный вдох, мир вокруг качается.

Опуская голову, упираюсь ладонями в склизкий мох. И вдруг чувствую, как по щеке ползёт что-то тёплое. Капля. Одинокая. Горячая. Она срывается с подбородка и глухо падает, впитываясь в мох.

Замираю, тяжело дыша. Осторожно, дрожащими пальцами касаюсь лица. На подушечках остаётся влага.

Что это?

Кровь из разбитого виска? Нет, не пахнет медью. Лесной дождь, пробившийся сквозь плотную крону деревьев? Но небо молчит.

Смотрю на свои мокрые пальцы и не понимаю.

Я прошёл через десятки кровавых сеч. Я помню вкус чужой крови, помню запах палёной плоти, но это… это проявление слабости мне незнакомо.

Боги ломают меня. Они не просто забрали моё оружие и мою женщину. Они разорвали старые шрамы, обнажив их кровоточащую суть. Я знаю, что это. Жрец рождается в этих беззвучных, горьких каплях, назначение которых воин напрочь позабыл.

И снова жёсткие сильные лапы обхватывают мою талию, снова сокол несёт меня по воздуху.

Я не кричу и не пытаюсь сопротивляться. Все силы уходят только на то, чтобы хоть немного усмирять ту боль, что железными когтями раздирает изнутри.

Мне так больно, что невозможно дышать, невозможно говорить, воспринимать действительность, думать. Я могу только плакать.

В учебниках написано, что слёзы — это обезболивающее, они должны помогать. Но почему же со мной это не работает? Почему я по-прежнему чувствую себя так, будто мою душу рвут на части? И я даже не верю, что когда-нибудь это пройдёт, и мне станет хоть немножечко легче.