Книга Воин и Цветок, страница 46 – Яна Епринцева

Как механическая кукла топаю по длинным переходам. Стены из толстых дубовых брёвен гладко вытесаны, без единой зазубрины, и покрыты искусной резьбой. Из темноты на меня смотрят резные птицы с женскими лицами, переплетённые хвостами чудовища и скалящиеся волки.

В их застывших взглядах мне чудится то же издевательство, что и в последнем взгляде моего возлюбленного. Равнодушие, холод, злорадство. Они будто шепчут: “глупая, глупая Лиля, дурочка, поддавшаяся на уловки и подарившая своё сердце предателю”.

На стенах горят факелы в бронзовых зажимах, дым от них поднимается к высоким потолкам. Под ногами лежат пушистые медвежьи шкуры. Мои ноги тонут в меху, и от этого трудно идти.

Добрава толкает тяжёлую дубовую дверь, окованную железом.

— Сюда, девица, — бросает она, вновь обернувшись. — Отселе твоя половина. На мужскую часть терема без зова хозяина — ни ногой.

Пожимаю плечами. Я и не собираюсь соваться к Яробору. Да что толку? Он ведь сам явится, и спрашивать не станет.

— Ну как, успокоилась? Хороша светлица?

Не отвечаю, без каких-либо эмоций вхожу в комнату. Она встречает меня тишиной и запахом сушёных трав. Здесь светлее, чем в коридоре: узкие слюдяные окна пропускают блёклый свет, окрашивая комнату в мертвенно-серые тона.

У стены стоит огромная постель под лоскутным одеялом, с горой пуховых подушек, рядом — тяжёлый кованый сундук. Должно быть, для приданого, которого у меня нет. У окна — прялка, настолько чужеродный предмет для девушки из моего мира, что первым делом подхожу к ней.

— Всё готово для жены славного воина. Чтобы не скучать, рукодельничай. Хочешь, пряди, хочешь — шей да вышивай, — заметив моё любопытство, подаёт голос Добрава.

— Я не умею, — признаюсь как есть.

— Дело-то нехитрое. Научишься, — раздаётся в ответ. — Да ты не вздыхай, не вздыхай! Погляди, какие меха, какие ткани! Всё для тебя одной приготовлено!

Женщина откидывает крышку сундука и принимается доставать пушистые звериные шкурки и отрезы тканей.

Эх, знала бы она, что мне нет дела до шелков и парчи. Сейчас вся эта комната выглядит как склеп, убранный мехами.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодной слюде. Закрываю глаза. Не позволяю себе плакать, хотя отлично понимаю, что отсюда мне уже не вырваться.

— В купальне воду для тебя согреют. Поди, помыться желаешь с дороги? — раздаётся за спиной голос Добравы.

— Да, спасибо… — бормочу в ответ.

Помыться и правда не помешает. Смыть с себя запах предателя, стереть его прикосновения, его лживые поцелуи!

— Сейчас всё сделаем. И одёжу свежую приготовим, косы заплетём. Будешь у нас красавица, всем на загляденье! — улыбается Добрава и выходит из комнаты.

Наступил вечер, а я и не заметила. Время идёт, а я всё ещё жива. Так странно. Думала, эта боль раздавит, расплющит, как жука под сапогом. А нет. Не раздавила. Всё ещё живу.

Чистая, в новом платье, с туго заплетёнными волосами сижу на резной лавке у окна и бездумно смотрю в пустоту.

Слёз больше нет. Внутри всё пересохло. И не удивительно, сколько я их пролила сегодня? Столько же, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное.

За весь день я не съела ни крошки. Горло стянуто будто удавкой, и я не смогла проглотить ни кусочка. Хотя Добрава и пыталась меня накормить днём, а вечером Яробор заставлял есть, когда меня привели в его горницу на ужин.