Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 218 – Пеппер Винтерс

Солин протянул руку и нежно сжал мои пальцы.

— Когда пламя назвало мне твое имя, уверенность моя только укрепилась. Ведь на мертвом языке, на котором никто не должен говорить, но ты говоришь так свободно, твое имя означает пчелу. Дарительницу жизни.

Солин усмехнулся себе под нос и посмотрел на свою татуировку.

— Я ношу на себе метку осы, – пробормотал он. – А осы – родственники пчелы, пусть мы и разные.

Он отпустил меня и обмакнул тонкое перо в чашку со смесью, собрал маслянистый пепел и заполнил им канал иглы. Стукнул разок по краю чашки, поднял взгляд и обхватил ее пальцами.

— Скажи где, Руна. Скажи, где я могу начертать твою метку. Чтобы все в Квелисе знали, что ты – моя дочь. Пусть кожа наша разных оттенков, и волосы совсем другие. Я всегда буду тебе защитником и другом, – взгляд его потемнел. – И отцом… если ты разрешишь мне.

Глаза обожгли слезы, и Солин передо мной поплыл и задрожал. Я с трудом сглотнула. Говорить я не могла. Я не знала, чем заслужила такую любовь, но она залечила огромную рану во мне. Ту часть, которая все еще кровоточила где-то внутри, так и не затянувшись: куда бы я ни шла, я всегда несла в себе целую реку горя.

Я молча протянула ему правую руку – ту же, на какой сидела оса Солина.

Он приподнял брови и посмотрел мне в глаза:

— Ты уверена?

Я кивнула. По щеке скатилась слеза.

Солин наклонился вперед, нежно улыбнулся и смахнул с большого пальца каплю.

— Я – твой, Руна. Отныне и вовек. Прошу, не забудь об этом, когда мы выйдем из лупика. Прошу, помни об этом и тогда, когда узнаешь еще больше о своем даре и своей ответственности.

Все внутри сжалось. Язык зачесался от вопросов.

Он чего-то не договаривал. Утаивал что-то важное от меня, прятал какую-то очень большую тайну.

Рука сама по себе дернулась назад, словно защищаясь от всех возможных неизвестных правил, но Солин нетерпеливо зарычал и схватил меня за запястье, не дав отодвинуться.

— Прости за то, что я должен сделать.

Глаза его наполнились решимостью, стали будто бы еще внимательнее: Солин склонился над моей рукой и расцепил мои пальцы своими. Я не успела бы отказать: костяное шило молниеносно проткнуло мне кожу, и в плоть полился пепел.

Как только Солин проколол мне кожу, кровь моя вскипела. Я замерла. Рука будто бы застыла в хватке чтеца огня.

Я попыталась отдалиться, но боль не дала мне этого сделать: я словно бы приросла к месту, наблюдая, как на мне рисуют.

— Солин, остановись…

Боль становилась все сильнее.

— Просто дыши и терпи. Обещаю, неприятные ощущения уйдут, как только я закончу татуировку.

Я закусила губу до крови, борясь с душераздирающим огнем. Перед глазами все поплыло, будто разум мой находился в двух мирах одновременно. Снова.

Становилось все жарче и жарче. Я охнула от такого натиска.

Солин продолжал рисовать – продолжал разрезать мою плоть и скармливать ей пепел от огня, который подарил мне столько всего… и потребовал в ответ еще больше.

Голова плыла.

Я потерялась во времени.

Меня тошнило. Жар мучил меня лихорадкой и дрожью.

Я словно бы спряталась внутри себя: утонула в боли, опустилась в то пустое место, которое существовало между этим миром и другим.

Сумерки наступали, и лупик наполнился другим светом. Светом не от огня и от солнца… а от меня.

Солин втянул воздух сквозь зубы. Кожа моя сияла все ярче и ярче, золото сменялось жемчугом – совсем как тогда, когда я впервые зашла в пламя в поисках чтеца огня.