Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 107 – Виктор Алеветдинов

— Они сами пришли?

Вэй изучал печати.

— Часть, вероятно, да. Часть — после давления. Но юридически…

Он остановился.

— Договорите.

— Юридически это нельзя считать свободным согласием, если человек отдаёт часть себя, чтобы перестать страдать.

— Хороший ответ.

— Неполный.

— Зато ваш.

В глубине зала кто-то поднял голову. Сяо-Лань увидела не лицо — руки. Длинные пальцы, чернильные тени у ногтей, след вечной кисти. Она помнила эти руки лучше лица: пояс, фитиль в лампе, смешные птицы на полях. Теперь они спокойно привязывали красные ленты к белым карточкам.

Ли Вэньцзюнь сидел за столом у дальнего окна. Волосы поседели на висках, лицо стало тоньше, но черты остались теми же. Он выглядел живым; усталости почти не было, боли тоже. Мужчина поднял глаза и улыбнулся — добро, пусто.

— Вы пришли за делом?

Сяо-Лань не смогла вдохнуть. Вэй не подтолкнул, не взял решение на себя — просто остался. Ей пришлось сделать первый шаг самой. Красная лента между ней и Вэем растянулась, но не зазвенела.

— Ли Вэньцзюнь.

— Да. Это имя мне оставлено.

Оставлено. Старое детское ожидание упало на колени и тут же стало злостью, чтобы не умереть.

— Вам оставили имя, как чашку на складе?

— Имена полезны для учёта.

Цикады смолкли: под словами не было никого, кто мог бы солгать. Сяо-Лань села напротив.

— Вы знаете, кто я?

— Ли Сяо-Лань. Моя дочь. Носитель слуха правды. Владелица Нефритового бюро. Лицо, вмешивающееся в процедуры сердечной стабилизации.

— Лицо?

— Простите. Формулировка холодная?

— Не трудитесь.

Он смотрел с тихой добротой человека, который не хочет ранить и уже не помнит, каково это — ранить лично.

— Вы выросли.

— Да. У детей есть такая привычка, когда отцы уходят на одиннадцать лет.

— Я ушёл, чтобы защитить вас.

— Я знаю.

— Вы нашли запись. Хорошо. Значит, больше не несёте лишней ненависти.

— Лишней?

— Ненависть тяжела. Особенно детская. Она помогает выжить, но со временем мешает видеть ясно.

— А вы видите ясно?

— Я вижу спокойно.

— Это не одно и то же.

— Возможно.

Это «возможно» было хуже спора. Память хранила отца обрывками: смех, кисть, запах мокрой бумаги. Возможно, острые части Су забрал первыми.

Сяо-Лань положила на стол полный свиток его признания.

— Это ваше.

Ли Вэньцзюнь посмотрел на свиток, но не потянулся.

— Уже нет.

— Вы отдали его, чтобы защитить меня. И потом остались служить Су.

— Иначе сделка была бы неполной. Он обещал оставить вам дар, я обещал помогать находить тех, чей дар мог разрушить слишком много союзов.

— Вы помогали ему искать детей? Таких, как я?

— Людей. Не только детей. Да.

— Чтобы их заставили молчать?

— Чтобы им предложили облегчение.

Сяо-Лань ударила ладонью по столу. Ленты подпрыгнули, служители подняли головы и тут же вернулись к работе.

— Не называйте это облегчением!

Ли Вэньцзюнь посмотрел на её руку.

— Вы сердитесь.

— Наконец-то заметили.

— Сердиться на меня справедливо.

— Не говорите так спокойно!

— Как нужно?

Вот он, самый страшный вопрос: не «прости», не «я был неправ», а пустое «как нужно?», будто чувство — это чай по рецепту. Сяо-Лань села обратно. Вэй стоял в трёх шагах: достаточно близко, чтобы вмешаться, достаточно далеко, чтобы не решать за неё.

— Вы помните меня маленькой?

— Да. Вы прятали сладкие бобы в рукав. Слышали, когда ваша мать говорила, что не устала. Однажды спросили соседа, почему он улыбается жене, если хочет уйти к рыбачке. Был скандал.