Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 106 – Виктор Алеветдинов

За стеной прогремело. Нижний архив проснулся окончательно: стражи невыполненных обещаний нашли их след, служители били тревогу, табло, должно быть, уже оформляло «несанкционированное возвращение правды владельцам». Сяо-Лань спрятала свиток за пазуху рядом с розовым талоном предварительного признания. Соседство было нелепым и потому подходящим.

Вэй поднял брачный ключ.

— Нам нужно к ядру печати.

— И к списку служителей.

— И к Цикаде.

— И к бюро.

— И к моей матери мы ещё вернёмся, — сказал он.

Сяо-Лань посмотрела на него. Вэй держался на злости, боли, долге и упрямстве; печать всё ещё забирала его, но теперь у него было больше, за что держаться: не только она, не только дело, но и мать, которую система превратила в исключение вместо начала перемен.

— Пойдём, сын бунтовщицы.

Он поднял бровь.

— Формулировка неожиданно приемлемая.

— А вы, — сказал Вэй, — дочь человека, который рекомендовал плевать в лицо Свату.

Сяо-Лань вытерла щёку рукавом.

— Тоже приемлемо.

Они вышли из комнаты голоса отца вместе. За спиной дождь в ненастоящем окне прекратился. На столе осталась короткая старая записка — «Так будет лучше». Чернила на ней побледнели, и под ними проступила другая фраза: «Пусть она выберет сама».

Зал людей без «я» находился ниже отдела первых договоров, и это уже было плохим знаком. В Нижнем архиве глубина всегда означала вежливую надпись и худшее содержимое. На этой значилось: «Зал добровольных служителей. Вход без громких чувств. Личные желания оставлять в ячейке хранения». Рядом висела корзинка с почти прозрачными обрывками фраз: «Я хочу…», «Мне больно…», «Верните…» Каждая оборвалась до того, как успела стать человеком.

— Прекрасно, — сказала Сяо-Лань. — Даже желаниям здесь выдают корзинку.

Вэй Жэнь стоял рядом с брачным ключом. После дела матери он стал тише, но не мягче: мягкость теперь могла оказаться не состраданием, а печатью. Под халатом горели три штриха Свата — два алых, третий серый, почти завершённый.

— Готовы? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

— Вы учитесь у меня плохому.

— У вас широкий выбор.

Это было почти нормально. Сяо-Лань взялась за ручку, а невидимые цикады внутри неё звенели не о лжи, а о тишине. Дверь открылась.

Зал был светлым и потому страшным. Высокие окна показывали небо, хотя они находились глубоко под Небесным судом; у стен стояли столы с кистями, чайниками и документами. Люди переписывали свитки, сортировали красные ленты, вплетали в фонари печати согласия. Они выглядели не сломленными, а спокойными. Женщина средних лет переписывала список отменённых помолвок, юноша раскладывал таблички «семейная польза выше личного колебания», старик чинил печать и напевал без слов, девочка лет шестнадцати несла чай и улыбалась так мягко, будто никогда не злилась. Здесь не было насилия; здесь оставалось то, что появляется, когда насилие уже признали заботой.

— Добровольные служители, — сказал Вэй слишком ровно.

Сяо-Лань коснулась его рукава.

— Смотрите на меня.

— Я здесь.

— Скажите что-нибудь раздражающее.

— Вы вошли в зал повышенной магической опасности, не проверив порог на печати.

— Лучше.

Они пошли между столами. Служители смотрели без любопытства: новая стопка документов для разборки. На одном столе лежали личные карточки: кто-то «добровольно отказался» от сожаления по умершей жене, кто-то — от гнева на семью, кто-то — от любви к человеку неподходящего рода, кто-то — от страха одиночества. Слово «добровольно» повторялось так часто, что уже не могло быть честным.