Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 109 – Виктор Алеветдинов

— Нет, — тихо сказал он.

Печать предложила снова, как вода предлагает усталому лечь. Боль вернулась: осознанный отказ ей не понравился.

Ты можешь избавить её от себя.

Вот это ударило точнее. Сяо-Лань заслуживает не человека, которого переписывает чужая печать, и не мужчину, чьё чувство стало рычагом для врагов. Разумнее отказаться. Безопаснее для неё.

Вэй открыл глаза и посмотрел на Сяо-Лань. Она стояла у карты со свитком отца, пылью на рукаве и ножом на поясе: усталая, злая, живая. Ложь печати раскрылась: она называла заботой решение за неё. Снова. Всегда снова.

— Нет, — повторил Вэй.

Печать вспыхнула белым. Он упал на одно колено.

— Вэй! — Сяо-Лань резко обернулась.

— Не подходите.

Конечно, она подошла.

— Невыносимый человек, вы правда думаете, что я послушаю?

Боль прорвала грудь, но Вэй почти рассмеялся. Она не послушает, не станет удобной даже ради его драматического приказа.

Печать предложила третий раз, уже не боль и не любовь — слово, которое он всё ещё не решался назвать, — а беспорядок. Вэй понял: именно его она хотела забрать. Не чувство к Сяо-Лань отдельно, а всё, что оно сделало с ним: сомнение в Палате, гнев за мать, спасительное раздражение и знание, что порядок без сердца становится архивом мёртвых решений.

Сяо-Лань опустилась перед ним на колени.

— Смотрите на меня. Что предлагает?

Вэй хотел ответить аккуратно, но не смог.

— Вас.

Она побледнела.

— Меня?

— Не память. Не союз. То, что я чувствую, когда вы рядом: боль, страх, раздражение, желание спорить и остаться. Всё.

Она сжала его руку.

— И?

Печать горела так, будто хотела прожечь грудь насквозь.

— Я выбираю беспорядок.

Слова прозвучали нелепо для человека, всю жизнь верившего в форму. Поэтому они были истинными.

— Я выбираю ваше вмешательство в процедуры, угрозы тёщами, привычку бить по больному месту и потом жалеть о глубине. Вашу способность разрушить красивую ложь ножом для конвертов и оскорбить мою пунктуацию ровно в тот момент, когда я становлюсь удобным.

Сяо-Лань открыла рот, закрыла, а в глазах у неё снова появились слёзы.

— Это самое ужасное почти-признание, которое я слышала.

— Я ещё не закончил.

— Тогда продолжайте ужас.

Вэй вдохнул. Печать вцепилась в него, как холодные пальцы.

— Если боль — цена за право чувствовать самому, я принимаю боль. Если разумность требует отдать выбор ради её безопасности, я отказываюсь от такой разумности. Если свобода означает, что Сяо-Лань может уйти, остаться, злиться, простить отца или не простить, выбрать меня или не выбрать, я выбираю её. Даже если она выберет не меня.

Печать на его груди треснула с маленьким звуком, похожим на лопнувшую запятую в неправильном месте. Белый круг Свата дал тонкую трещину от верхнего края к центру. Третий штрих погас, второй потускнел, первый остался красным, но уже казался не корнем, а ожогом.

Боль ударила последней волной, и мир вернулся слишком резко: холод каменного пола, запах мокрой бумаги, страх за Цикаду, гнев на Су, тяжесть папки матери. Сяо-Лань была близко — живая, с дрожащими губами и глазами, от которых Вэй почти стал журавлём. Первым делом он разозлился — с облегчением.

— Эта печать, — сказал он хрипло, — самый оскорбительно самонадеянный магический документ из всех, что я видел.

Сяо-Лань закрыла лицо рукой. Плечи её затряслись, и Вэй испугался, что она плачет, пока не понял: смеётся.