Книга Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона, страница 64 – Лия Совушкина

— Сегодня вечером… может быть, мы прогуляемся по саду? Втроём. Или… вдвоём, как скажете.

Сердце дрогнуло. Потом застучало так сильно, что я едва не оступилась.

— Втроём, — улыбнулась я. — Люми будет счастлива.

Дракон впервые за всё время улыбнулся так, что даже воздух стал легче.

— Как скажете…

В этот момент он был спокоен. Не потому, что всё контролировал — а потому, что впервые позволил себе быть живым. Как только он ушёл, ко мне подошла Мари; в её глазах отражался и свет проходящего дня, и отблеск заботы. Она заговорила, не спеша, словно выносила этот разговор весь путь от кухни:

— Милорд никогда никого так не защищал, — сказала Мари, чуть склоняя голову. — И не делал этого так явно.

Я вспыхнула, не решаясь ни спросить, ни признаться в своих чувствах.

— Мари… я не знаю, что он думает… — выдохнула я.

Девушка улыбнулась уголками губ, нежно, без укора:

— Вы знаете, Лили. Просто боитесь в это поверить.

Я сжала пальцы, глядя на свои руки.

— Я боюсь… разрушить то, что мы с таким трудом собрали…

— Вы это не разрушите, — отозвалась Мари, осторожно коснувшись моего плеча. — Потому что вы уже часть этого дома. Хотите вы этого или нет.

Глава 31

Дом, переживший бурю и перемены, теперь жил настороженно. Пустота здесь звенела особенным резонансом — не свободой, а напряжённым ожиданием. За закрытыми дверями дыхание становилось тихим и прерывистым, как у больного на поправке: тревога оставалась тонким подтоном даже в самых обыденных звуках — ветре, ломком скрипе карниза, осторожном стуке посуды в буфете. Пальцы всё ещё помнили шероховатую влагу, впитавшуюся в стены за годы слухов, конфликтов, тайных споров между теми, кто больше не входил в эти комнаты.

Мари, как заклятие, повторяла: пустоты не бывает надолго — дом дышит, и дышит вперёд, впуская новые голоса, новые привычки. Мне хотелось ей верить, но особняк был похож на зверя, притаившегося в траве: живой, тёплый, растерянный и подозрительный. Я ощущала это даже кожей — что стены отслеживают каждый жест, но пока не решаются доверять, будто ждут, что вот‑вот случится непоправимое.

Слуги, которых мы подобрали с такой тщательностью, реально были хороши: тихие, заботливые, сдержанно улыбчивые. Они быстро наладили быт, но каждый день я замечала, что рука у кого‑то дёргается, когда посуда звякает чуть громче, чем нужно, или что кто‑то испуганно переминается в дверях, если с чердака вдруг доносится стук. Эхо здесь хранило слишком много. И я сама ловила себя на мысли: хватит лишь тени в зеркале — и я уже смотрю через плечо, убеждаясь, что одна. Это архиглупости, почти детские, но слишком много лет дом был болен, чтобы теперь поверить в его внезапное выздоровление.

Тонкое утро, серебро на косяках окон, завтрак пах мёдом и карамелью. Я едва переступила порог спальни и сразу приметила Мари. Она стояла у шкафа, сжимая в руках, что-то тканевое, и по её лицу бегали слишком быстрые, беспокойные тени.

— Что случилось? — спросила я, подойдя ближе. В её руках оказалось платье, моё любимое — полотно цвета спелой груши, слишком летнее для этой погоды.

Её губы дрогнули, прежде чем она развернула ткань: по боковому шву, насквозь, шла тонкая аккуратная прорезь. Настолько искусно, что, если не знать — не найдёшь, не заметишь ни глазами, ни пальцами. Она коснулась разреза ногтем, и мне показалось: платье вздрогнуло вместе с ней.