Книга Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона, страница 66 – Лия Совушкина

Лестница была пуста, утопала в полумраке: мягкое вечернее золото не доходило до половины пролёта. Шаги мои отдавались глухо — дерево пружинило под ногами, и я, задумавшись о сегодняшних делах, не сразу заметила, как под каблуком что-то предательски скользнуло. Всё произошло слишком быстро: весь мир дёрнулся, искривился на секунду, а рука рефлекторно вцепилась в перила. Тяжёлый поднос ударил о ступеньку, чашка, ускользнувшая из пальцев, разбилась вдребезги. Горячий чай выплеснулся мне на ладонь — кожа вспыхнула от боли.

Сквозь обжигающую боль я заметила на двух ступенях тонкий, едва различимый слой мелкого блестящего песка. Он был рассыпан намеренно — совсем чуть-чуть, но как раз достаточно, чтобы поскользнуться. Такая мелочь в неприметном углу, которую легко не заметить, спеша вниз по делам.

Медленно присела, изучая, подцепила крупинку ногтем: мокрая, острая, будто кварцевый порошок. Настороженность окатила меня ледяной волной: кто-то очень хорошо знал дом, привычки, моменты, когда я одна. Кто-то хотел, чтобы я не добралась до конца лестницы — или добралась не на своих ногах.

Сверху раздался голос, прохрипевший тенью по стенам:

— Лили?

Я обернулась: Дориан стоял на площадке, полускрытый в сумраке, но глаза отражали свет остро и неестественно ярко, едва ли не светились. Он впился взглядом в разбитую на ступени чашку, в струйку чая, в мою вздрогнувшую руку, на которой уже проступали розовые пятна.

Совсем не узнаваемый, совсем другой стал в эту минуту Дориан. Я готова была увидеть в нём любое выражение — страх, тревогу, гнев. Но там горело, как раскалённое железо, только ледяное молчание.

Он поднялся ко мне медленно, но каждый его шаг звучал так, будто половицы прогибались под тяжестью чего-то древнего. Осторожно взял поднос, отставил, потом — мою руку в свои ладони, держа её так, как держат нечто невосполнимое.

— Кто это сделал? — голос был ровный и глубокий, как холод в склепе.

Я с трудом проглотила комок в горле:

— Я… не знаю. Просто… ступени…

Мужчина рассмотрел песок — край рта дёрнулся. Острая, почти звериная ярость пробежала в движениях, но он продолжал говорить ровно.

— Это не из новых, — безапелляционно, и тут же почти невидимый укол в голосе. — Это сделал тот, кто отлично знает дом. Кто видел, когда и где ты спускаешься, какие ступени обходишь…

Я почувствовала, как по спине пробежал мороз: даже дом казался тише в этот момент, словно заслушался опасной истиной. Я открыла рот, собираясь возразить, но он уже негромко, почти шёпотом, перебил меня:

— Нет, Лили. С сегодняшнего дня ты не будешь ходить одна. Ни по дому. Ни по городу. Не пущу никуда.

— Но… — попробовала я вставить, из последних сил придерживаясь хоть какой-то самостоятельности.

Он наклонился ближе, и в его голосе вибрировала такая боль, что мурашки подскочили по рукам.

— Лили, кто‑то пытался тебя ранить. Или убить. Ты понимаешь это?

Эти слова, хлёсткие и твёрдые, резанули сильнее боли в обожжённой руке. Сердце сжалось до острого комка. Он стёр единственным жестом волос с моего лица — осторожно, едва касаясь, будто не верил, что я вот так легко, в любой миг, могла исчезнуть.

— Если бы ты упала… — дракон вдохнул так шумно, как человек, который задыхается. — Если бы ты…

Он оборвал фразу, и тишина на миг стала абсолютной. Я стояла не двигаясь. Что-то внутри меня согнулось. Он не кричал, не требовал, не жаждал справедливости вслух; просто показал тот страх, который обычно прячут даже от себя.