Книга Как закалялся дуб, страница 172 – Борис Конофальский

— Вот я тебе, дуре, как дам сейчас по башке, — пообещал карточный шулер одной из дам, — чтоб ты мне такое и не предлагала даже.

Но синьор трактирщик явно не удовлетворился такой прозаичностью конфликта и проворно сбегал на кухню, откуда приволок огромный соусник, из которого стал поливать дам горячим чесночным соусом. Несостоявшиеся вакханки под смех, свист и крики зрителей стадии бегать в голом виде по всей рюмочной, пытаясь увернуться от горячего соуса. А соус стал попадать не только на них, но и на приличных господ извозчиков, что сегодня были при галстуках. Видя такое обидное дело, синьоры извозчики стали швырять остатками еды в синьора трактирщика. Но их меткость оставляла желать лучшего, в результате чего на приличном пиджаке синьора почтмейстера появился гуляш.

А в этом городе всем известно, что синьор почтмейстер был мужчина серьёзный, можно даже сказать, суровый и сильно пьяный. Поэтому он не стал разбираться долго, кто виноват в этом гуляше, а просто сказал:

— Все вы здесь — пародия на людей, а попросту — известные свиньи, — сказав это, он встал и дал кулаком в ухо одному хлипкому синьору, что работал тромбоном в городском парке.

Этот шаг был необдуманный, потому как музыканты, по природе своей, народ хилый, но иногда дружный:

— Наших бьют, — заорал приятель тромбона и валторны, и швырнул бутылкой в заместителя начальника железнодорожного вокзала.

— И наших, — взревел тот, когда бутылка попала ему в спину.

Описание дальнейших событий смысла на имеет, так как любой человек и сам может догадаться, что было дальше. В общем, утверждение трактирщика, что бардака он не потерпит, было слегка тенденциозным и носило скорее рекламный характер. Отчего его заведение, естественно, выигрывало, так как рамки приличия, в виде галстуков у посетителей, а также веселье, носившее чисто народный характер, безусловно, повышали посещаемость.

Вот туда-то после похвалы начальника и отправился репортёр, чтобы в кругу друзей пропустить восемь-десять рюмочек и поболтать о чём-нибудь приятном.

К вечеру, когда газета разошлась по городу, Понто узнал, что такое народная любовь. Именно так он почувствовал всю важность и значимость прессы. Этот Цезарь журналистики и триумфатор Парнаса сидел за столом и скромно, но с достоинством принимал похвалы типа:

— А здорово ты ему врезал, Понто!

— Так ему и надо, этому Стакани, а то он меня на пасху в церковь не пустил только потому, что поскользнулся перед церковью и упал в лужу.

— А не боишься Стакани? Он злопамятный!

— А ты, Понто, храбрец!

Репортёр только скромно улыбался в ответ, но в душе его распирала гордость: 'Вот он, вот он, мой звёздный час. Вот она, слава. Вот оно, признание. Спасибо вам, люди, я работаю для вас, — думал Понто, вытирая предательскую слезу и выпивая очередную рюмку. И совсем не замечал их пьяных рож, глупости и ехидства. Понто полагал, что восхищение толпы проистекает исключительно из талантливости его статьи, а вовсе не из извечной, бессильной ненависти жуликов и хулиганов к полиции. Да и не нужно ему было что-либо думать, сегодня он был триумфатором. А поздравления продолжались до самой глубокой ночи, и вовсе не надоедали журналисту, и были настолько приятны, что даже водка его не брала.

Но всему хорошему рано или поздно наступает конец, наступил конец и этому замечательному дню. Около двенадцати журналист понял, что немилосердно хочет спать. Он расплатился и, слёзно облобызав поклонников своего творчества, пошёл домой. Приятели, шедшие с ним, один за другим сворачивали на свои улицы. И вскоре репортёр остался под луной один.