Книга Как закалялся дуб, страница 170 – Борис Конофальский

— Это уж да. Могу так рявкнуть, что мои орлы бледнеют, — не без гордости произнёс околоточный.

— Знаю, видел только что, буквально на себе испытал, оставило неизгладимое впечатление. Это не жалкое потявкивание провинциальной газеты, это ярость, это гнев Бога, да и только. Вот, в общем, и всё, что я хотел сказать по поводу наше прессы.

— Так ты не приложил руку к этой статье? — с надеждой спросил Стакани.

— Признаться, приложил, но я не знал, что вый дет такая гадость, я слишком доверяю людям, это от малолетства.

— Верно сказал, гадость, даже читать противно.

— Не волнуйтесь, синьор околоточный, — успокоил его Буратино, — этот правдоборец ответит за свою статейку.

— Точно, убей его, — оживился Стакани.

— Не обещаю, а вот сломать ему что-нибудь — это можно.

— Тогда шею или спину.

— Лучше ногу, я не люблю жестокость.

— Ногу? — переспросил Стакани, полагая, что это слишком мягкое наказание такому подлецу. — Тогда уж обе. И руки тоже. Я буду у тебя в долгу.

— Ну, чтоб вы не были у меня в долгу, и я не считал себя садистом, сломаю ему одну ногу и одну руку. Оставляю за вами право выбирать какую.

— Ну ладно, — нехотя согласился околоточный, — но руку сломай правую. Надеюсь, что правой рукой он накрапал этот свой шедевр.

— Нет проблем, — ответил Буратино и пошёл по своим делам.

Когда он появился среди своих дружков, те с любопытством оглядывали его и спрашивали довольно ехидно:

— Ну как всё прошло с мадам редакторшей?

— Всё хорошо, — улыбался Буратино.

— Как же хорошо, — всхлипывал мальчуган, у которого был позаимствован костюмчик, — меня мамаша излупит в кровь за такое хорошо.

Пацан тут же, прямо на Буратино, попытался отряхнуть пиджак.

— Не реви, — успокаивал его Чеснок, — получишь сольдо вознаграждения.

— Да, сольдо, — хныкал пацан, — а мамаша меня лупить будет. На что мне такой сольдо нужен.

— Не хочешь сольдо, получишь пинка, — пообещал Рокко. — Так что выбирай: либо нытьё и пинки, либо сольдо и улыбка.

— Улыбка, — вовсе не улыбался пацан.

— Кстати, Рокко, у нас есть один должок, — начал Буратино, раздеваясь и возвращая одежду плаксивому мальчишке.

— Какой ещё должок? — спросил Рокко. — Кому?

— Нашему другу писателю, мы ему кое-что должны.

— Что «кое-что»?

— Пару переломов.

— Во как! — оживился Рокко. — Что ломаем? Ногу?

— И ногу, и руку.

— Не написал, подлец, статейку? — обрадовался Чеснок. — Это хорошо.

— Чему ты радуешься? — поинтересовался Буратино.

— Да просто я его терпеть не могу. Вообще таких мудаков не перевариваю. А после того случая на пожаре, когда он мне нагрубил, и вовсе убить готов. Так что, он статейку не написал?

— Да написал, — устало сказал Пиноккио, садясь к костру и накрываясь старым ворованным одеялом, — но написал такую, что лучше бы и не писал вообще.

— Я так и знал, что он — гнида. Я таких насквозь вижу, хихикает, заигрывает, а отвернёшься, гадость сделает. Ух, блин, писатель! — Рокко правым кулаком врезал по левой ладони. — Ну да ничего, козёл своё получит.

— Только ты это… не переусердствуй: один удар по голени, один по предплечью, — давал рекомендации Пиноккио, — и не дроби кости, не сделай из него калеку.

— А чего, я б ему, гаду…

— Не сделай из него калеку, — настаивал Буратино, — нам нужен запуганный журналист, а не покалеченный и озлобленный.