Книга Духи на двоих, страница 36 – Александра Ветрова

И подпись: «Забери. Или я вызову мусоровоз».

Я смотрела на экран. Пальцы не дрожали. Внутри не было паники. Только холодная, тяжёлая усталость — та, которая приходит, когда ты перестаёшь удивляться жестокости.

— Арсений, — позвала я. Спокойно. Громко.

Он прибежал из мастерской — в краске, с кистью в руке.

— Что?

Я показала телефон.

Он прочитал. Посмотрел на меня. Положил кисть.

— Я съезжу.

— Нет. Я сама.

— Аня…

— Павел — моя ошибка. Мне её и исправлять.

Он хотел возразить. Я видела, как напряглась его челюсть, как сжались кулаки. Он умел драться — я знала. В молодости он занимался самбо, и плечи у него остались те же — широкие, сильные. Но сейчас дело было не в драке.

Дело было в том, чтобы посмотреть в глаза человеку, который пытается унизить тебя в последний раз, и не моргнуть.

— Через два часа я буду волноваться, — сказал он. — Если не вернёшься — приеду.

— Вернусь.

Я надела куртку. Кеды. Ключи от его машины — старые, потёртые, с брелоком в виде потрёпанного мишки. Взяла телефон, кошелёк, кольцо — не сняла. Наоборот, повернула камнем наружу, чтобы все видели.

«Дыши».

Я дышала.

Дорога заняла сорок минут.

Я включила приёмник. Играл «Би-2» — старый, знакомый, про боль и свободу. Подпевала, не зная слов. Ветер дул в разбитое вентиляционное отверстие — Арсений обещал починить, но не успел. Свистел, как чайник.

Я приехала.

Наш дом — нет, не наш. Их дом. Павла и его новой жизни. Он стоял всё так же — серый, монолитный, с консьержкой у входа, которая знала меня в лицо, но сейчас сделала вид, что не узнала.

— Анна Владимировна, — сказала она сухо. — Павел Сергеевич просил передать, что вещи на заднем дворе. У мусорных баков.

— Спасибо, — сказала я. Не поблагодарила — отрезала.

Обогнула дом.

Асфальтовая площадка, три контейнера, запах гниющих яблок и чего-то химического. И посреди этого — моя жизнь. Разбросанная, как мусор.

Красное платье, которое я надевала на юбилей родителей. Книги Чехова и Набокова — мокрые, в луже. Паспорт — открытый на странице с пропиской. Фен — разбитый, с торчащими проводами. Серёжки — те самые, что он подарил на первую годовщину — валялись отдельно, одна под контейнером, вторая у стены.

Я подошла.

Опустилась на корточки.

Подняла паспорт. Вытерла о край куртки. Потом — серёжки. Положила в карман.

Остальное… остальное было просто тканью и бумагой.

Я услышала шаги за спиной.

Не обернулась. Узнала по походке — уверенной, бесшумной, хищной.

— Ты пришла, — сказал Павел.

— Ты вызывал.

— Я хотел посмотреть, как ты будешь собирать свои тряпки на помойке.

Я встала. Повернулась к нему.

Он стоял в дорогом пальто, с руками в карманах, с этой своей полуулыбкой — снисходительной, холодной. Рядом — никого. Даже Лены не позвал. Работал один.

— Собрала, — сказала я, показывая паспорт и серёжки. — Остальное — мусор. Как и хотел.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Должна.

— Я не должна тебе ничего, Павел. Ничего. Даже злости.

Он сделал шаг вперёд. Запах — дорогой одеколон, кожа, металл. Ни капли человека.

— Ты думаешь, этот нищий фотограф сделает тебя счастливой? — спросил он, растягивая слова. — Он даже квартиру купить не может. Он живёт в какой-то времянке. У него нет денег. Нет перспектив. Ты будешь мыть полы и рожать детей в нищете.

— Я не могу рожать детей, Павел. Ты забыл? Ты не приехал в морг, когда умерла наша дочь. Ты даже не дал ей имя.