Книга Шантаж и другие соблазны, страница 96 – Кири Т.

— Успокойся уже, ради всего святого, — бормочу я своему отражению.

Отражение меня не слушает. Оно просто смотрит на меня так, будто знает, насколько я пропал.

Беру тыквенный пирог, который приготовил сам, и направляюсь к машине. Да, я испёк тыквенный пирог. С нуля. И даже не добавил в него протеинового порошка. Давненько я не готовил ничего, что не было бы рассчитано исключительно на поддержание этой машины под названием «моё тело», — но готовить я умею. Если и есть момент, чтобы это доказать, то День благодарения подходит как нельзя лучше.

Дорога до её дома занимает всего несколько минут, но за это время сердце успевает устроить мне полноценную тренировку. Надеюсь, я не буду насквозь мокрым от пота, когда припаркуюсь у обочины и выберусь из машины. Иду по дорожке и думаю: что, чёрт возьми, со мной не так? С каких пор я теряю самообладание? Каждую ночь я выступаю перед тысячами людей, но знакомство с семьёй моей девушки… и я вот-вот рассыплюсь на части.

Но стоит мне ступить на крыльцо, как дверь открывается — и внезапно я снова могу дышать.

Уиллоу стоит на пороге так, будто всю жизнь ждала лишь того момента, чтобы вышибить дух из меня. Её улыбка дикая и яркая, подводка для глаз острая, словно лезвие, а голубые глаза сияют ярче огней Лас-Вегаса за её спиной. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она набрасывается на меня, вцепляется руками в рубашку и притягивает к себе для поцелуя. Она едва не выбивает пирог из моих рук.

Всё моё тело напрягается. Разум останавливается. Дыхание замирает. Всё, что крутилось в голове с того дня, как я инсценировал собственную смерть, просто… встаёт на место.

На вкус она — как чай и опасность, как хаос, замаскированный под уют. Её губы мягкие, но в поцелуе есть остриё, будто она напоминает мне, что она небезопасна, и я небезопасен, но каким-то образом вместе мы — целое. Она — гравитация. Моя ось. Мой истинный север. Впервые за много лет я чувствую, что привязан к чему-то большему, а не просто выживаю.

Когда она отстраняется, я понимаю, что свободной рукой вцепился в её талию так, будто если отпущу, разлечусь на куски. Она тихо смеётся мне в губы, и этот звук будто сшивает меня заново.

— Я скучала по тебе, — признаётся она.

— Прошло всего полтора дня, — поддразниваю я её, хотя и сам ощутил каждую минуту разлуки.

— Не напоминай. Заходи, — говорит она, дёргая меня за рукав, будто уже считает меня своим. Потому что так и есть.

Я переступаю порог и не знаю, куда смотреть.

Снаружи я видел этот дом много раз, да. Но реальность одновременно и оправдывает, и опровергает все мои ожидания.

В воздухе пахнет пчелиным воском и шалфеем, дымом и чем-то сладким. На подоконниках теснятся растения в разномастных горшках, какие-то пышут здоровьем, другие еле живы, но упорно цепляются за жизнь. На полках стоят скопления кристаллов, на покосившемся книжном шкафу выстроились банки с травами, этикетки на них нацарапаны чернилами. Колоды таро и оракулов разбросаны по кофейному столику, словно незавершённые разговоры. В одном углу стоит статуэтка чёрного кота, а в другом — стопка обуви образует нечто, что, я на девяносто процентов уверен, является алтарём хаоса.

Это не должно иметь смысла. Но имеет. Дом живой. Беспорядочный, колдовской, с острыми углами. Он — это она.