Книга Аромат апельсинов, страница 109 – Кэти Джордж

Но толпа начинает понемногу расходиться, а ладонь в моей руке замирает. Голова нищенки падает набок, и я понимаю, что женщина мертва.

И никто так и не приходит, никому до нее нет дела. Я протягиваю руку и осторожно закрываю ей глаза.

* * *

Когда я возвращаюсь к Биллу (а на это у меня уходит целая вечность, потому что ноги дрожат так, что я едва могу стоять), он лежит на спине, тяжело дыша ртом, и сначала мне кажется, что ему все еще плохо. Потом я замечаю на столе наполовину пустую бутылку.

Я не тревожу его. Ложусь на диван, укрываюсь пальто, сброшенным Биллом, и пытаюсь уснуть.

И стараюсь думать о том, что принесет утро. Знает ли Билл, как долго меня не было? Если знает, будет ли он зол, когда проснется? А что с Оливером? Я не имею о нем никаких вестей, поэтому полагаю, что он жив и по-прежнему находится за городом. Потом мои мысли возвращаются к нищенке, и у меня из головы не идет вид крови, зияющей раны, бледной, измазанной грязью руки… В конце концов, храни меня Господь, я сажусь и тяну руку к бутылке. Сделав несколько глотков, снова ложусь, и все вокруг погружается в черноту.

Биллу все так же нездоровится. Он продолжает молча лежать, и я уже не могу понять: ему плохо или он просто задумался. Я продолжаю за ним ухаживать, поэтому уже несколько дней никуда не выходила.

У нас почти нет еды. Работы нет, а значит, нет и монет. Деньги, полученные от мистера Руфуса, я надежно припрятала и не притрагиваюсь к ним. Предчувствия говорят, что мне они понадобятся.

Билл лежит на кровати, укутанный в свое грязное белое пальто. Вид у него тот еще, уж поверьте. Он небрит, лицо изможденное и бледное. Чуть лучше нас выглядит разве что Бычок, лежащий на полу, навострив уши, и порыкивающий время от времени, когда его внимание привлекает какой-нибудь звук. Он тоже голоден, но знает свое место и не жалуется.

Сейчас я тихонько занимаюсь своими делами – латаю старый жилет Билла при тусклом свете из окна. Мне и самой нездоровится, но я стараюсь не падать духом.

— Который час? – спрашивает Билл, вдруг садясь в кровати.

— Недавно пробило семь, – отвечаю я. – Как ты себя чувствуешь, Билл?

— Слаб, как ребенок, – говорит он. – Дай руку, помоги мне встать с этой чертовой кровати.

Видно, что болезнь ничуть не улучшила его нрав. Я помогаю ему встать и веду к стулу, и тут ни с того ни с сего он что-то бормочет и отвешивает мне оплеуху. Я вздрагиваю.

— Что хнычешь? – спрашивает он, хоть я не сказала ни слова. – Давай, нечего тут нюни распускать, – продолжает он, хоть, клянусь, я и не думала плакать. – Больше ничего не умеешь, что ли? Прекращай! Поняла?

— Поняла, – отвечаю я и, отвернувшись, издаю короткий смешок, потому что если не засмеюсь, то и в самом деле заплачу. – Что это на тебя нашло?

— А… Совсем другое дело, верно? – ревет он, заметив слезы в моих глазах. – Вот тебе и полегчало.

— Ты же не хочешь сказать, что собираешься меня избить?

— Разве? – кричит Билл. – А почему бы и нет?

— Столько ночей… – я стараюсь говорить нежно и тихо. – Столько ночей я ухаживала за тобой, заботилась, словно о ребенке, и первое же, что я получаю от тебя, – это оплеуха. Ты бы не ударил меня, сели бы подумал об этом. Правда? Пожалуйста, скажи, что не ударил бы.

— Ну… Пожалуй… Не ударил бы, – говорит Билл. – Но, черт побери, чего ты ноешь?!