Книга Аромат апельсинов, страница 108 – Кэти Джордж

В церкви тихо и холодно. Воздух сырой и тяжелый. Он давит на меня, словно остывшая комковатая каша, и уже через пару минут я начинаю трепетать, словно сухой и ломкий лист на дереве.

Но не ухожу. Я устраиваюсь на скамье и сижу неподвижно. Стараюсь думать о своих грехах, но мысли путаются. Я думаю о сэре Кристофере Рене, об истории этой церкви, о том, какая она старая, и это мне немного помогает, но вскоре мысли снова начинают бегать по кругу.

Оливер – мистер Руфус – Билл – Фейгин – Плут – «подменыш», который выживает…

Покой и умиротворение, которые обычно наполняют меня здесь, сегодня не приходят.

«Ты была хорошей девочкой, Нэнси?»

Нужно найти другой способ подкрепить дух.

Подкрепить… Например, выпить чего-нибудь крепкого.

По пути домой я прохожу мимо сухоногой нищенки, о которой уже упоминала прежде. Мы с ней не общаемся, хотя и видим друг друга почти что каждый день. Пару раз я останавливалась, чтобы подать ей милостыню, но мне всегда казалось, что она питает отвращение к моим дарам и предпочла бы не принимать ничего от таких, как я. Но нищему выбирать не приходится, как я тоже уже говорила.

Она не такая и старая. Наверное, ей нет и сорока. И я не знаю, почему ее нога ссохлась и стала тонкой, как палка, но она всегда была такой и сидела на этом углу, сколько я себя помню, и при ходьбе она опирается на старый костыль. В общем, когда я приближаюсь, нищенка ковыляет прочь из своего угла и начинает искать что-то в сточной канаве. В это время из-за угла с грохотом вылетает конная повозка. Она едет слишком быстро. Вот она уже совсем рядом. Мне не видно, что происходит за ней. Вдруг тишину разрывает протяжный крик, который не умолкает даже после того, как повозка уезжает. Я вижу, что нищенка лежит в канаве, но кричит не она. Кричит другая женщина. Она уронила свои пожитки и прикрыла лицо руками, лишившись дара речи. Речи, но не голоса.

— Тише, тише! – говорю я ей, подбегая. Спешно подбираю ее корзину и беру под локоть, чтобы отвести с дороги к ближайшей лавке, а потом возвращаюсь к нищенке.

Вокруг нее начала собираться толпа, но я не вижу, чтобы хоть кто-нибудь опустился на колени рядом с ней и попытался помочь. Пробившись сквозь толпу, я понимаю причину. Ее нога – здоровая нога – раздроблена колесом повозки. Повсюду ярко алеет кровь, а из искалеченной плоти торчит кость. Чтобы отвлечься, я смотрю на разбитый и отброшенный в сторону костыль, к которому тянутся дрожащие пальцы бледной руки нищенки, все в пятнышках грязи. Я присаживаюсь на корточки и беру ее за руку – холодную, как у тетушки Мод. Женщина открывает глаза. Ее губы скривлены в гримасе, словно она хочет закричать, но не может. Я наклоняюсь к ней.

— Держись, милая, – говорю я. – Сейчас кто-нибудь поможет.

Я поднимаю голову, смотрю на толпу и спрашиваю, послал ли кто-нибудь за помощью, и мужчина, стоящий над нами, засунув руки в карманы, отвечает, что да, сейчас кто-нибудь придет.

До меня долетают обрывки разговоров из толпы: что повозка ехала очень быстро, что у женщины не было никакой возможности освободить дорогу и как ужасно, что возчик даже не остановился. Ладонь нищенки по-прежнему дрожит в моей ладони, и я невольно смотрю вниз, на искалеченную ногу, на смешанную с кровью грязь.

— Держись, милая. Сейчас кто-нибудь придет, – снова шепчу я.