Книга Запретная. Искушение, страница 85 – Кэти Андрес

— Я назвала тебя любимым, — напомнила я, глядя ему в зрачки. — Это тоже препараты?

— Да, — отрезал он, отводя взгляд. — Это стресс. Страх смерти. Тебе нужна была опора, я оказался рядом. Вот и всё. Теперь ты жива, здорова, и всё возвращается на круги своя.

Меня словно ударили.

— «Возвращается»? — переспросила я, чувствуя, как обида жжет глаза. — То есть для тебя это было просто… ролью? Благотворительностью?

— Это было необходимостью, — он аккуратно, но настойчиво отстранил меня от себя, заставляя стоять самостоятельно. — Давай шагай. Егор скоро приедет. Не хочу, чтобы он видел, как мы тут выясняем отношения.

— Ты трус, Романов, — выплюнула я. — Просто трус.

Он промолчал. Просто поддержал меня под локоть и повел к двери, как хрустальную вазу, которая ему не принадлежит.

* * *

Вечером, когда Рома уехал (сбежал, как только появился брат), я наконец решилась.

— Дай зеркало, — попросила я Егора.

Он нахмурился.

— Зачем тебе? Ты бледная, синяки под глазами. Нечего там смотреть.

— Дай. Я хочу видеть шов.

Егор нехотя достал из моей сумки маленькое зеркальце.

Я расстегнула верхние пуговицы больничной пижамы.

Зрелище было не для слабонервных. По центру груди, от шеи вниз, шел длинный, багровый, отекший рубец. Он был стянут швами, похожими на черную сороконожку. Кожа вокруг была желто-синей от гематом.

Уродство.

Я смотрела на свое отражение и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Я больше не была той девушкой с обложки. Я была Франкенштейном.

— Это пройдет, — раздался голос Ромы.

Я вздрогнула. Он вернулся? Забыл что-то?

Он стоял в дверях, держа в руках пакет с апельсинами. Видимо, встретил кого-то в коридоре и задержался.

— Не пройдет, — тихо сказала я, застегивая рубашку дрожащими пальцами. — Это шрам. На всю жизнь.

Рома подошел к кровати, поставил пакет. Он посмотрел на то место, где под тканью прятался рубец, совершенно спокойно, как на техническую неполадку.

— Сейчас лазеры творят чудеса, — сказал он деловито. — Через полгода, как заживет, сделаешь шлифовку. Или пластику. Зашлифуют так, что даже под лупой не увидишь. Я узнавал, есть клиники в Израиле, есть у нас. Денег я дам.

Меня передернуло. Опять. Опять он хочет что-то «починить», «исправить», «оплатить». Сделать меня удобной, красивой, идеальной.

— Нет.

Рома и Егор уставились на меня.

— В смысле «нет»? — не понял Егор. — Кира, это же некрасиво. Тебе с этим жить. Платья открытые, купальники…

— Я сказала нет! — повысила голос, и в груди кольнуло. — Никаких больше операций. Никаких врачей, никаких ножей, никаких лазеров. Хватит с меня.

Я положила ладонь на грудь, чувствуя под пальцами неровную поверхность шва и, главное, ровный, сильный стук нового сердца.

— Это моя плата за жизнь, — сказала я, глядя на Рому. — Мой трофей. Я выжила. И я не собираюсь этого стесняться или прятать. Кому не нравится — пусть не смотрит.

Рома смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом едва заметно кивнул.

— Как скажешь. Твое тело — твое дело.

— Именно.

* * *

На следующий день я вернулась к учебе. Лежать и жалеть себя было скучно, а мысли о Роме и его холодности разъедали мозг. Поэтому я обложилась планшетом, книгами и конспектами.

В палату постучали.

— Можно к нашей звезде?

В дверях стояла Алиса. В своей неизменной черной водолазке, с огромным букетом каких-то нереальных, колючих цветов, похожих на чертополох.