Книга Запретная. Искушение, страница 84 – Кэти Андрес

Я закашлялась. Грудную клетку пронзила такая острая боль, будто меня разрубили пополам мечом, а потом сшили ржавой проволокой. Из глаз брызнули слезы.

— Воды… — прошептала я одними губами.

К губам прижалась влажная марля. Я жадно втянула капли влаги.

— Живая, — выдохнул Рома.

Я посмотрела на него. В его глазах было столько облегчения, что меня саму чуть не накрыло волной эмоций. Он улыбнулся — криво, устало, но это была самая красивая улыбка в мире.

— Я же обещал, что буду рядом, — шепнул он.

Я хотела улыбнуться в ответ, хотела сказать «спасибо», хотела назвать его тем самым словом, которое вырвалось перед операцией. Но сил не было. Темнота снова накатила мягкой волной, и я провалилась в сон, унося с собой ощущение его руки на моей ладони.

* * *

Дни потянулись вязкой, серой чередой. Реанимация сменилась палатой интенсивной терапии, потом — обычной палатой.

Боль стала моей постоянной спутницей. Она жила в центре груди, напоминая о себе при каждом вдохе, каждом движении. Но это была правильная боль. Боль исцеления.

И всё это время рядом были они. Мои церберы.

Егор и Рома установили какое-то негласное дежурство. Днем, пока Егор был в зале, со мной сидел Рома. Вечером приезжал брат, мрачный и молчаливый, как грозовая туча.

Только вот что-то изменилось.

Рома… он снова стал другим.

Как только меня перевели в палату и я начала приходить в себя, он словно щелкнул выключателем. Тот нежный, заботливый парень, который целовал меня в доме родителей, который шептал «не плачь» в гостевой спальне, исчез.

Вместо него вернулся «друг брата».

Он был безупречен. Он помогал мне вставать, подставляя свое каменное плечо. Он подавал воду, поправлял подушку, приносил бульоны. Но делал это с лицом профессиональной сиделки. Никаких лишних взглядов. Никаких касаний дольше необходимого.

Он выстроил ту самую стену, которую обещал. Только теперь она была из бронированного стекла. Я видела его, но не могла достучаться.

— Давай, потихоньку, — скомандовал он, помогая мне сесть на краю кровати.

Был третий день после операции. Врачи сказали — надо ходить.

Я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как натягивается шов.

— Больно? — спросил он ровным голосом, не глядя мне в глаза. Он смотрел на капельницу.

— Терпимо, — буркнула я, опираясь на его руку. Его бицепс был твердым, как камень. — Ром…

— Встаем на счет три. Раз, два…

Мы встали. Голова закружилась, ноги были ватными. Я инстинктивно вцепилась в него обеими руками, прижавшись лбом к его плечу.

Запах. Тот самый. Смесь дорогого парфюма и табака (он снова начал курить, я чувствовала).

Я замерла, вдыхая его.

— Рома, — прошептала я ему в футболку. — Посмотри на меня.

Он замер. Я чувствовала, как напряглось его тело.

— Кира, нам надо дойти до двери и обратно. Врач сказал расхаживаться.

— К черту врача. Я сказала — посмотри на меня.

Он медленно, неохотно опустил голову. В его глазах была сталь. Холодная, непробиваемая сталь.

— Что?

— Почему ты так себя ведешь? Как робот.

— Я веду себя нормально. Помогаю тебе.

— Ты ведешь себя так, будто мы чужие. Будто не было того вечера у родителей. Будто я не звонила тебе перед операцией.

Его желваки дернулись.

— Кира, — голос стал жестче. — Ты была под препаратами. Ты боялась. Ты говорила вещи на эмоциях. Забудь.