Книга На линии огня, страница 41 – Кэти Андрес

Злость клокотала в горле. Все накопившееся за годы – недосып, копеечная зарплата, риск, – всё выплеснулось наружу.

— Дай мне людей! – орал я ему в лицо. – Дай мне нормальное звено! И я буду работать по инструкции! А пока я работаю за троих, ты будешь молчать и подписывать рапорт о том, что пожар ликвидирован. И скажешь спасибо, что мы живы.

Зыков побелел. Его губы тряслись.

— Ты… Ты уволен, Глеб, – прошипел он. – Рапорт на стол. Завтра же. За нарушение субординации.

— Да пошел ты, – я сплюнул ему под ноги черной слюной. – Хоть сейчас подпишу. Только кто тушить будет? Ты? В своих лакированных туфлях?

Я развернулся и, прихрамывая, пошел к кабине.

— Петрович, поехали, – бросил я водителю. – Тошнит меня здесь.

Никто не сказал ни слова. Парни молча запрыгнули в машину. Зыков остался стоять посреди двора, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед.

Мы ехали молча. Только радиостанция тихо шипела.

— Центр… тьфу, Спутник, – вызвал я, глядя на пустую дорогу. – Мы свободны. Следуем в часть.

— Принято, Бес, – отозвался Влад.

— Влад, – спросил я, понизив голос. – Как она? Как Яна?

Пауза была долгой.

— Ушла домой, Глеб Сергеевич. Начальник смены отпустил. Сказала… сказала, что больше не может.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

«Больше не может».

Уволилась? Или просто ушла со смены?

А я? Я тоже, кажется, всё. Доорался.

Но почему-то мне было не страшно. Мне было все равно. Единственное, что меня сейчас волновало – это тот странный факт, что моя ненавистная соседка и моя любимая диспетчерша используют одни и те же ругательства.

«Бронированная скотина».

Я усмехнулся в темноте кабины.

— Надо будет у соседки спросить, где она таких слов набралась, – пробормотал я. – Может, они с Яной в одной школе стерв учились?

— Чего, Сергеич? – не расслышал Петрович.

— Ничего, – я нащупал в кармане последнюю конфету. – Домой хочу. К собаке.

***

Домой я добрался на автопилоте. Спина горела огнем, нога ныла, а в голове шумел прибой из адреналина и злости на Зыкова. Я швырнул сумку в угол, насыпал Тору корма, даже не погладив пса, и рухнул на кровать прямо в одежде.

Отрубился мгновенно.

Проснулся я, когда за окном уже сгущались синие сумерки. Организм, удивительное дело, требовал не только покоя, но и действий. Сон снял первую усталость, а вот совесть, эта царапающая кошка, проснулась вместе со мной.

Я полежал, глядя в потолок. Вспомнил крик Яны в эфире. Вспомнил свой срыв на Зыкова. И вспомнил соседку, которую обидел в баре.

— Надо налаживать карму, Глеб, – сказал я вслух Тору, который тут же положил морду на край кровати. – А то так и сдохнем в одиночестве и с волчьим билетом.

Я встал, морщась от боли в пояснице. Пошел в душ. Стоял под кипятком минут двадцать, смывая с себя запах гари, больницы и собственного страха. Потом подошел к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрел помятый мужик с трехдневной щетиной и синяками под глазами.

— Н-да, красавец, – хмыкнул я. – Неудивительно, что она от меня шарахается.

Я достал бритву. Делал я это редко, обычно ограничиваясь триммером, но сегодня случай был особый. Выбрился чисто-начисто, до скрипа кожи. Плеснул на щеки лосьоном, от которого защипало глаза. Надел чистую футболку, джинсы.

По пути домой я заскочил в круглосуточный и купил торт. «Наполеон». Большой, кремовый, с обсыпкой. Продавщица сказала – свежайший.