Книга Проклятье жрецов Египта, страница 183 – Таруна Поддубная

— А если мы опоздали? — спросила я. — Если проклятая Бастет уже ушла? Не в город, а вообще в другое место? Мы ведь до сих пор не знаем, сколько у нее там ходов, сколько запасных путей и сколько тех, кто может прикрывать ее уход.

Анубис, до этого молча смотревший на храм с выражением ленивой настороженности, достал телефон и коротко сказал:

— Сейчас проверим.

Он отошел на полшага, быстро связался со стражей, выслушал ответ и вернулся.

— В городе ничего, — сообщил он. — Тихо. Ни нападений, ни движения, ни прорыва. Стража пока ничего не видит.

— Пока, — мрачно уточнил Саша.

— Да, пока, — согласился Анубис. — Но это хотя бы значит, что она не вошла туда открыто. Или она все еще внутри храма.

Мы еще несколько минут обсуждали, не стоит ли осмотреть внешний периметр шире, обойти храм или подождать хоть какого-то нового сигнала, но в итоге решение оказалось таким же простым, каким и опасным. Если снаружи было пусто, а в городе — по-прежнему тихо, значит, искать ответ нужно было внутри.

Первыми двинулись бойцы Гора и Анубиса. Без суеты, без лишнего шума, с той скупой, тяжелой собранностью, которая сразу выдавала в них не просто вооруженных существ, а тех, кто давно привык входить в места, где их не ждут с добром. Мы пошли следом: я, Гоша — все также поясом на моей талии, Гор, Сергей, Ингвар, Саша, Дикаст, Анубис, а последними вошли бойцы Тринадцатого сектора, прилетевшие с Сашей. Они замыкали строй так плотно и ровно, что у меня за спиной почти физически ощущалась живая стена.

Стоило нам переступить границу храма, как все вокруг изменилось.

Снаружи остались песок, ночь, сухой ветер и жар камня, не успевшего остыть после знойного дня. Внутри же воздух был иным — старым, сладковато-прогорклым от времени, масел, пыли и давно осевшей магии. Коридоры уходили вглубь ломаными темными линиями. Где-то потолок еще держался, где-то уже провалился, и тогда сверху виднелись узкие полосы ночного неба, откуда падал слабый свет. Каменные плиты под ногами местами были гладкими, отполированными тысячами шагов, а местами треснули, осели и раскрошились, так что приходилось ступать осторожно, выбирая место для каждого шага.

Фрески сохранились не везде, но того, что уцелело, хватало с избытком. На одних стенах тянулись процессии жриц с сосудами, музыкальными инструментами и цветами, на других чернели огромные фигуры с женскими телами и кошачьими головами — со слишком живыми глазами, будто краска не выцвела, а просто проникла глубже в камень и ждала темноты, чтобы снова проявиться с новой силой. Над проходами шли символы луны, раскрытых ладоней, когтей, сосудов с маслом и чаш, из которых стекали нарисованные темные струи. В некоторых нишах уцелели даже остатки золотой росписи, и от этого храм казался не просто темным, а погребенным под слоем старого, почти мертвого величия.

Кое-где на выступах еще стояли расколотые статуи кошек. У одной не было головы, у другой передней лапы, у третьей хвост отломили почти у основания, но все они выглядели не как обычные руины, а как стая, которую остановили на полушаге и оставили ждать нас в виде камня.

Фонари никто не включал. Мы шли, полагаясь на ночное зрение, и от этого храм становился только опаснее. Мир терял привычную глубину. Стены могли вдруг вырасти слишком близко, потом так же внезапно раствориться в полумраке. Проемы казались провалами, росписи — жуткими шевелящимися силуэтами, а воздух сам подсказывал, где начиналась пустота, где кто-то недавно прошел и где осела пыль после чужих шагов.