Книга Добрая мачеха, страница 22 – Даниэль Брэйн

Утром его тело найдет кто-то еще, или старуха, или незваный гость. Время сотрет то, что могло бы указывать на меня, а свидетели ошибаются, их слово против моего, могу же я тешить себя надеждой, что мне поверят ровно настолько, насколько и остальным.

Я забрала кочергу, прикрыла дверь столовой, вернула кочергу на место и заторопилась на второй этаж.

Старуха непритворно всхрапывала, я постояла, послушала, удостоверилась, что она спит. Пусть не так крепко, как хотелось бы, и наверняка она просыпается с петухами, встанет и будет орать, что я не прибралась и меня за лень прибить мало. Я потопталась в коридоре, тихонько позаглядывала в двери в поисках своей комнаты, ощутила озноб, вспомнила, что я вся в крови и в рваном платье. Дверь комнаты девочек была приоткрыта, там мелькал еле заметный огонек свечи, я потрясла головой, приходя в себя, и пробежала по коридору до двери.

Серафима уже спала, Дарьюшка сидела на кровати, поджав ножки, Акулина стояла и заплетала косу. Я вошла, поманила ее, жестом показала, что надо задвинуть комод. В темноте выражения лица Акулины я толком не видела, но, как мне показалось, она уже немного пришла в себя.

— Дурная, – проворчала я, кашляя от напряжения – комод был тяжелый, Акулина, дрянь такая, силу не прикладывала, двигать его приходилось в одиночку. – С чего взяла, что Антип мертвый? Пьяный он мертвецки, что есть, то есть… Давай, двигай, одной мне не справиться!

Акулина надула губы и ничего не ответила, даже не пожала плечами. Я решила, что лишний раз не нужно тыкать палкой в этот паршивый улей, и негромко отругала ее за показную слабость. Но дверь мы задвинули, и я кивнула ей на кровати.

— Холодно, – почти простонала я, – вместе ляжем. Одеяла неси.

Холодно, голодно, бесперспективно, что-то ждет еще завтра с утра, думала я, пытаясь устроиться на узенькой жесткой кровати рядом с Дарьюшкой. Акулина легла с Серафимой, потому что на три кровати теперь не хватало одеял, и была соседством с сестрой, как я поняла, не особо довольна, но возражать не стала.

Я вдова, и об этом пока никто не знает – не стоит учитывать Акулину, с ней я разберусь, старуха намного опаснее. Я имею прямую выгоду от смерти Антипа, и остается уповать, что малограмотное следствие запутается и ничего не найдет.

Холодно, голодно и, пожалуй, почти безнадежно. Я слушала ровное дыхание Дарьюшки, невнятный шепоток Серафимы, иногда доносилось хрюканье свинки в сарае и вой ветра, но ни крика, ни тяжелых шагов, ни ругани. Я надеялась, что завтрашний день что-то поправит, и уснула, не до конца понимая, что что-то в моей жизни не задалось.

Старуха вставала раньше петухов, потому что ее гневный вопль я услышала раньше, чем кукареканье.

— Марьяшка! А, ленивая паскуда! Дом с вечеру не убрала!

— Лежи и спи, – шепотом на ушко велела я зашевелившейся Дарьюшке, и не то чтобы я торопилась вылезать из-под теплого одеяла сама. – Никто сюда не придет. Спи.

Старуха продолжала верещать, стучала палкой, Акулина подняла голову от подушки, и ей я тоже приказала спать. Не проснулась одна Серафима, странная, не от мира сего девочка, но, может, так в принципе проще жить – ничего не видя, ничего не слыша, мало что принимая во внимание.

— Я твое платье надену, – пояснила я Акулине в ответ на ее изумленный взгляд, едва я, стащив с себя свою рванину, полезла шарить в шкафу. Моя бесцеремонность ей не понравилась, она скривилась, но ничего не сказала и отвернулась, очевидно, решив, что раз я позволила им всем дрыхнуть, то лучше не лезть на рожон, а то погоню и в сарай, и еще на какие работы.