Книга Добрая мачеха, страница 25 – Даниэль Брэйн

Она с силой толкнула меня в плечо, и мне пришлось схватиться за спинку стула, того самого, на котором мой муж встретил свой бесславный конец, иначе на ногах я бы не устояла. Старуха, трагически покачиваясь и не переставая голосить, подошла к Антипу и пнула его ногой.

— Ах, па-а-аскуда! Помер! – и, резко замолчав, она развернулась и поковыляла к двери.

Произошло убийство, в подозреваемых окажутся пять человек. Акулина, старуха, чье имя я до сих пор не узнала, я – и, возможно, две малолетние девочки. Нет сомнений, ни у кого их не может быть, кого назначат козой отпущения.

— Сама к скотине схожу, – остановившись в проеме и не поворачиваясь, хрипло объявила старуха. И без того не самый приятный голос криками она сорвала и скрежетала, как несмазанная телега. – Акулька пусть до тракта бежит. Хоронить, хоронить не на что!..

Я не слушала ее нытье. Все, что меня интересовало – чем удавили Антипа. Не той же лентой, которая висит сейчас у меня на шее, правда? Ведь правда же?..

Непослушными пальцами я нащупала колечко, бездумно потянула за него, и ленточка впилась в кожу до боли. Этого просто не может быть, что случилось вчера такого, что девчонка не выдержала?

Глава шестая

Старуха застряла в гостиной, топала, зычно причитала и колотила по полу клюкой, призывая девочек и извещая их о нежданном сиротстве. Я стояла над телом Антипа, сжимая до белых костяшек кулаки, и молча бесилась. Мне было важно остаться одной.

Не бог весть какой я криминалист, я нахваталась из книг и репортажей, но замечу больше, чем здешняя следственная машина. Антипа убили, очень скоро это поймет любой недоучившийся врач, завертятся жернова, и кто-то в них попадет и отправится в каменное узилище. Скорее всего, это буду я, и менее вероятно – что истинная виновница.

— Акулька! Сирая! Дрыхнешь? Фимка-а!..

Мой финансовый директор однажды прошла в присяжные заседатели, и меня тревожило не столько отсутствие ее пристального контроля в течение двух недель, сколько ее готовность нести такое бремя. Казнить нельзя помиловать – сейчас я точно знала, где ставить запятую.

Дрожа от страха что-то упустить, я изучала стол, стулья, остатки еды, пятна на скатерти, оплавившиеся свечи. Я искала ленту, галстук, ремень, что угодно, пыталась вспомнить до мелочей, как сидел Антип, когда я вошла.

Я вошла, а до того – Акулина. Она пошла в дом за ключом, заглянула в столовую, увидела отца, добирающего последнее из графина. Антип уже был мертвецки пьян, не понял, что происходит, не сопротивлялся. Я застала труп с запрокинутой головой, с опущенными вдоль тела руками, а Акулина смекнула, что другой возможности ей никогда не представится.

Я не знаю то, что знала Марьяна прежняя, не знаю, что известно заморенной, замордованной девчонке. Я ее осуждаю? Пожалуй. Оправдываю? Конечно да.

Старуха колотила палкой на лестнице и уже не паясничала, как дрянная актриска, а выла, как может выть только потерявшая сына мать. Каким бы дерьмом он ни был, Антип, и сколько бы раз я лично ни готова на его могилу плюнуть, для этой кобры он был единственным светом в окошке. Я ее понимаю? Конечно. Сочувствую ей? Пожалуй, нет.

Времени было в обрез, и я, подобрав платье, пересилила отвращение и присела рядом с покойным мужем. Он совершенно не страшен и мертвый больше похож на человека, чем при жизни. Найдет старуха деньги на похороны, хорошее про Антипа наговорят, да так, что кое-кто прослезится.