Книга Добрая мачеха, страница 19 – Даниэль Брэйн

Сарай – хлев – был один, приземистый, довольно большой, крытый почерневшей уже соломой, хотя местами кто-то, может, даже сама Марьяша, заделал прорехи соломой свежей. Уютно хрюкал поросенок, и я не удержалась, приоткрыла дверь.

Радостный визг меня оглушил и перепугал до икоты. Не то чтобы я много видела свиней, но это был подросток, крупный, почти созревшая самочка, и она была рада меня видеть. Черт возьми, свинья тебе товарищ, Марьяна, и это камень не в твой огород и тем более не в поросячий.

— Тише, тише, тс-с, моя хорошая, – негромко затараторила я, протягивая к свинке руку. Про то, что милейшее создание способно мне эту самую руку откусить, я постаралась не думать. – Тише, пожалуйста, не визжи. Иначе ты меня погубишь.

Акулина не соврала, хрюшка действительно была донельзя ласкучая, едва я поскребла короткими ногтями по морде, она счастливо заурчала, как двигатель иномарки, а потом преспокойно вернулась к еде. Я посмотрела на толстенький зад с задорно завернутым хвостиком и пообещала себе и ей, что не позволю пустить ее на мясо. Что бы там старуха с Антипом ни планировали, моя прелесть будет регулярно приносить мне много отличных поросят.

Лошади тут не было, не было даже кур, хотя подобие курятника я рассмотрела. Только потемневшие, старые перья и кое-где кусочки скорлупы. В загоне, где умиротворенно урчала хрюшка, я заметила драную наволочку, набитую торчащей из прорех соломой, и что-то похожее на истлевший мужской тулуп. Вот и все, что осталось от твоей постели, Марьяша.

— Где лошадь, моя хорошая? – спросила я у хрюшки, она только коротко всхрюкнула и переступила копытцами. – Ладно, сама найду.

Я вышла на улицу и прикрыла дверь свинарника. Лошадь должна пахнуть и издавать какие-то звуки, думала я, осторожно ступая вдоль сарая. Под пальцы подвернулась ручка, я ее потянула, заглянула в темноту, всмотрелась, поняла, что это все тот же курятник-свинарник, но с другой стороны. Я закрыла дверь, оглянулась на дом. Ни огонька, ни дымка.

И тишина, словно все разом вымерло. И я ясно осознала, что совершенно иначе выглядит мир полтора века назад.

Другой воздух – такого я не встречала нигде, объехав всю необъятную родину от Балтийской косы до Камчатки и от Териберки до раскатов Каспия. Так не пахло ни в Токио, ни в Мачу-Пикчу, ни в хоббичьей деревушке на очаровательном зеленом острове, ни на белом безмолвном побережье Антарктики. Сто пятьдесят лет назад были другие звуки. Все еще природа, а не человек, властвовали над миром, но уверенно, день за днем, самый опасный и жестокий хищник завоевывал себе территории на земле, в море, в воздухе.

Сыч кричит вдалеке, а может, другая птица. Под ногами шуршит листвой кто-то мелкий ночной. Шелестят чьи-то крылья – небольшие, но сильные. Пахнет тварями, ночь темна, и ничуть не страшно то, что я не знаю. То, что я уже успела узнать, пугает куда сильнее.

Знакомое фырканье я различила внезапно и почти сразу нашла дверь в конюшню, и она оказалась не заперта.

Следующие пару минут, потому что Акулина, паршивка, не торопилась, я отводила душу, тихо и нецензурно ругаясь себе под нос. Доставалось мне лично, потому что никому из девочек в голову не могло взбрести, что Марьяша рассчитывает обнаружить что-то иное. Марьяша, которая настоящая, несчастная, избитая, поруганная Марьяша, у которой всю жизнь никакого просвета, знала, конечно, что вместо лошади увидит нечто, что даже клячей язык не повернется назвать. Ясно, почему дверь открыта, сводить со двора несчастное существо никто бы не стал, но денник у лошади на зависть любому доброму помещику, словно и не Антип был хозяином, клячонка моему мужу чем-то дорога.