Книга Добрая мачеха, страница 16 – Даниэль Брэйн

На улице заголосил поросенок, опять зашлась в визге старуха. Убедившись, что меня и в свинарнике нет, она призывала теперь Акулину, кормить голодное животное, и я, скрипнув зубами, в который раз процедила «тихо» и надела кольцо на средний палец.

— Симка! Да что же вы, подлые, а? Нарожали вас, выкормили!

— А зачем вы, матушка, с поросенком спали? – спросила вдруг малышка, и я от неожиданности вздрогнула.

— Что, прости? – прохрипела я, ошалело хлопая глазами.

— Дарья! – вскинулась Акулина, забывшись, и я наугад несильно пнула на звук. – Рано тебе знать такое, – добавила Акулина тише. – И матушку о таком спрашивать.

Старуха в хлеву нарочито громыхала ведрами и бранилась на всю округу, полагая, что я где-то неподалеку и совесть меня загрызет. Может быть, на Марьяшу это и действовало, я же озабоченно принялась укутывать Серафиму и Дарью. Малышка была холодна как лед, и я начала растирать ее плечики грубой шалью. Дарьюшка тихонечко попискивала, но терпела. Прости, солнышко, я знаю, что этот метод так себе, но мне хоть как-то тебя согреть. Прости.

Я спала с поросенком – что она вообще имела в виду?

Поросенок наконец блаженно захрюкал, до нас донеслось злорадное бормотание, пыхтение и какой-то подозрительный плеск. Я замерла, гадая, что старая клюшка еще задумала.

— Вашу постель, матушка, бабушка в бочку с водой кинула, – мне в плечо шепнула Серафима.

Откуда ты…

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, – Серафима пожала плечами, и меня от простого жеста, который я разглядеть не могла, но почувствовала, кинуло в холодный пот. Нет-нет, та девочка никакая не… так не бывает. Не бывает нигде. Даже в бреду не бывает. – Той осенью, когда батюшка думал, что вы понесли, а вы не понесли, я видела, как бабушка вас ледяной водой во дворе омывала. И слышала, что она кри…

— Серафима!

— Нет. Пусть говорит, – окоротила я Акулину. – Пусть говорит все, что знает.

— Не знает она, матушка, неоткуда ей знать!

— Знаю, – не споря, без малейшего азарта, так свойственного семейной ругани, повторила Серафима. – Я видела. И слышала. Бабушка матушку проклинала. И мокрую на порог не пустила. В сарай выгнала, к свиньям. Сказала, что пустой бабе постель с мужем не делить. И постель она матушкину мочила. Я сама видела. Постель сохла потом, а матушка в загоне спала, на соломе. С поросенком.

— Глупости такие, – упрямилась Акулина, но пока она переругивалась с сестрой тихо, я их не пресекала. – Глупости ты говоришь. А в свинарне… ну, спала матушка там, и что? Там тепло. Поросенок большой и добрый.

Я крутила в пальцах кольцо, которое мой маленький ангел вырвал из алчных когтей. Сколько бы оно ни стоило, что бы я ни выручила за него, тебе, малышка, воздастся сторицей. Ты это сделала не из жадности, не из зависти, не из злобы. Ты хотела меня утешить, хотя вряд ли видела от меня, забитой и бесполезной, добро.

— Марьяшка! – раздалось почти над нашими головами, и с грохотом закрылась дверь на улицу. Старуха топталась, отряхивалась, лупила клюкой по всему, что попадалось, по скверной своей привычке. – Куда же ты делась, подлая, а? Я же найду! Я тебя! Выйди лучше сама ко мне, пока я добрая! Выйди, по-хорошему тебя прошу!

Неужели Марьяша выходила? Поддавалась на уговоры, а что потом? Покорно стояла и обливалась слезами, пока старуха издевалась над ней, послушно уходила в хлев и там, свернувшись беспомощным калачиком, рыдала в теплый поросячий бок? Закапывалась в солому, пытаясь согреться? Свинья животное чистоплотное… Хорошо, что коровы в доме нет, с ней бы Марьяше пришлось много хуже.