Книга Добрая мачеха, страница 15 – Даниэль Брэйн

Старуха сопровождала каждое слово ударом клюки и вопила хоть и злобно, но несколько неуверенно. Может, на улице стемнело настолько, что на лестницу старая карга соваться боялась, а может, справедливо сочла, что я и ей что-нибудь оторву, если мне будет нужно.

— Марьяшка! Ах ты тварь-то такая, ну что делать с тобой? Я кому сказала – сюда иди? От дрянь, от же дрянь!

— Ба!.. – звонко пискнула Акулина, и я ткнулась наугад, на звук, но сумела зажать ей рот. – П… сти… мт… матуш… – она пыталась вырваться, мотала головой, но я была сильнее и злее.

— Если ты сейчас откроешь рот, – зашипела я ей, как надеялась, на ухо, – и Антип из-за тебя отправит сестер в… на… на улицу, я лично поеду к Василию Аникишину и расскажу, чья в этом вина. Твоя! Из-за тебя сестры окажутся на улице и умрут, поэтому. Сиди. Тихо. И держи рот на замке.

Малышка прижималась ко мне все сильнее и уже начинала мелко дрожать, и я не знала, замерзла ли она или просто испугана. Я не могла ее приобнять, попытаться согреть, обе руки у меня были заняты пытающейся вывернуться Акулиной, и я уже была не рада, что не дала ее выдать замуж. Не так и плох Федор Кузьмич, что правда, то правда. Сидела бы уже замужней и сытой в тепле и слезы лила по девичеству, а мы бы не прятались в подвале, и меня не избили, и Антип был цел, но черт с ним, с Антипом, я себе и девочкам сделала своим благородным безрассудством только хуже.

— Марь-яш-ка! – тем временем разглагольствовала старуха, и я четко слышала шаг – стук – шаг – стук, а потом мне показалось, что кто-то встал на крышку погреба, и я сильнее зажала Акулине рот. – Ах, Марь-яш-ка! Ты чего же удумала, а-а? Злыдня, висельня!

— Ни звука! И не слушайте ее, – горячо зашептала я девочкам. Если мне повезет, они мне поверят. – Она совсем из ума выжила.

Шаги и стук клюки замерли невдалеке, кто-то прошел по крышке подпола, она явственно скрипнула, и старуха тотчас оживилась.

— Марьяшка! А Марьяшка? Да где ты, мозгля? Тьфу, в хлеву, что ли, в такой мороз? – Старуха прошла к двери, поколотила для острастки палкой по косякам, но вылезать наружу не рискнула. – Марьяшка! А ну поди сюда! Околеешь ведь, дура! Тьфу, тьфу ты, да что будешь делать с этой бабой?

Старуха костерила меня уже на улице, и я выпустила наконец Акулину и прижала к себе младших девочек. Малышка всхлипнула, я погладила ее по голове.

— Бабушка вас, матушка, в свинарню пошла искать, – своим невозможно взрослым голосом проговорила средняя девочка.

Я кивнула, хотя видеть этого никто в такой тьме не мог. В доме есть свиньи, а старуха пустила мои украшения на свадебный стол. Судя по капусте, у меня там были не золото-бриллианты, но как бы мне сейчас пригодилась хоть какая-нибудь завалящая побрякушка!

— А я, матушка, ваше колечко у нее давеча украла. Вы так плакали над колечком, я и украла. Бабушка отвернулась, а я взяла. Это плохо, воровать грешно, но мне вас, матушка, жалко стало.

Мое запястье что-то оцарапало, я цапнула рукой и зажала тонкие девичьи пальчики и что-то металлическое, нагретое от плоти.

— Серафима! – выдохнула возмущенно Акулина, я не дала ей договорить:

— Цыц! Твоя сестра всех нас спасла! Я предупредила, выдашь нас – все обо всем узнают! Серафима…

Я повернулась к ней, вспоминая, что серафим – это ангел. Может быть, здесь никаких ангелов не существовало, но бесспорно эта девочка была спасителем для всех. Сколько бы это кольцо ни стоило, оно поможет нам продержаться.