Книга Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда, страница 22 – Ангелина Сантос

Я закрыла журнал, взяла свечу и поднялась на второй этаж.

У двери закрытой палаты стоял Каэл.

Он выпрямился.

— Госпожа Адель.

— Состояние?

— Не просыпался. Но… он звал.

Я застыла.

— Кого?

Каэл отвел взгляд.

Не сразу, но отвел.

— Вас.

Свеча дрогнула в моей руке.

Из палаты донесся низкий хриплый шепот.

Едва различимый.

Но я услышала.

Как когда-то услышала свое имя в бальном зале, хотя музыка играла, а весь двор смотрел на мое унижение.

— Адель…

Я закрыла глаза на один удар сердца.

Потом открыла.

— Пациенты после проклятий часто бредят.

— Конечно, — сказал Каэл слишком осторожно.

Я посмотрела на него.

— Это не повод делать лицо человека, который хочет прожить дольше.

Он тут же уставился в стену.

Умнеет.

Я вошла в палату.

Рейнар лежал на широкой кровати под белыми простынями, слишком большой, слишком опасный даже сейчас. Охранные печати мерцали вокруг изголовья. На груди под повязкой едва заметно поднималась ткань. Черные следы проклятия стали бледнее, но не исчезли.

Я поставила свечу на столик и подошла ближе.

— Адель, — снова прошептал он.

Глаза закрыты.

Лицо искажено болью.

Я стояла рядом и молчала.

Три года назад я бы отдала все, чтобы он произнес мое имя так. Не перед дворцом, не холодно, не как проблему. А будто это единственное слово, за которое можно держаться.

Теперь это слово стоило слишком мало.

— Спите, лорд Рейнар, — сказала я тихо. — Завтра вам станет хуже.

Он не услышал.

Или услышал где-то глубоко, за болью, за сном, за остатками проклятия.

Его пальцы дрогнули на простыне.

Я не коснулась их.

Развернулась и вышла.

За дверью Каэл снова выпрямился.

— Он будет страдать?

Я остановилась.

— Да.

Капитан помрачнел.

— Сильно?

Я посмотрела на закрытую дверь.

Потом на свои перевязанные ладони.

— Достаточно, чтобы наконец научиться слушать целительницу.

Рейнар проснулся от унижения.

Не от боли.

Боль была привычной. Она приходила после битв, дуэлей, проклятых ран, перелетов сквозь ледяные шторма и слишком долгих советов с людьми, которые говорили много, а смысла приносили мало. Боль можно было загнать глубже. Сжать зубы. Подняться. Отдать приказ. Сделать вид, что тело — всего лишь неудачно выбранная оболочка для воли.

Но унижение оказалось хуже.

Оно лежало на груди тяжелее оков.

Рейнар не мог пошевелиться.

Сначала он решил, что его связали.

Потом понял: нет.

Его не держали ремни. Не сковывали цепи. Не прижимали заклятия военного круга.

Его держала собственная слабость.

Руки казались чужими. Ноги — слишком далекими. Каждое дыхание давалось с усилием, будто в грудь насыпали битого стекла. Под кожей тянуло и жгло, а внутреннее пламя, его пламя, обычно ровное и послушное, едва теплилось где-то в глубине. Маленькое. Жалкое. Задыхающееся.

Он открыл глаза.

Потолок был не дворцовый.

Не походный шатер.

Не казарменная лекарская.

Белая штукатурка. Деревянные балки. На одной — защитная руна, вырезанная небрежной рукой, но напитанная силой так плотно, что даже в нынешнем состоянии Рейнар почувствовал ее давление. У окна висели темные плотные шторы. На столе стояли флаконы, чаши, перевязочные ленты и свеча, сгоревшая почти до основания.

Пахло травами.

Солью.

Чистой тканью.

И чем-то еще.

Светом.

Рейнар попытался подняться.

Тело ответило такой болью, что мир вспыхнул белым.