Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 72 – Олеся Герус

Она дошла до площади Семи Ветров. Фонтан работал. Вода шла с паром в холодном воздухе.

Она опустилась на скамью у фонтана и поставила сумку рядом и смотрела на воду.

"Она помогла мне. Но это было временно." Временно. Она думала о ночи — о его руке поперёк её живота, о его дыхании, о том, как он сказал «знаю» на «я здесь». О том, что думала — вот это. Вот то, чего хотела.

Думала о записке на столе: «не торопись». Думала о «это было временно». Думала о том, что он не видел её. Что они с Ирриной не знали, что она там. Что то, что говорят, когда не знают, что слышат — это и есть правда.

Правда была простой. Она помогла. Он ей был благодарен. Это было настоящим — благодарность, тепло, что-то похожее на близость.

Но Иррина была другим — давним, настоящим, тем, что семь лет и даже больше. Что навсегда. И когда он наконец смог говорить об этом — когда прошло заседание, когда угрозы отступили — он пошёл к ней.

Он "не переставал." Конечно, не переставал. Семь лет — это очень долго. Алина сидела у фонтана и не плакала. Слёзы придут потом — она это знала, они всегда приходят потом, когда остаёшься одна и можно.

Сейчас было что-то другое: тихая, почти спокойная ясность. Как бывает после того, как долго не понимал — а потом понял. Она достала из кармана записку с его почерком. «Не торопись».

Сложила. Убрала обратно. Думала.

"Вот как это устроено", - сказала она себе. "Ты пришла сюда случайно. Ты помогла — по-настоящему помогла. Ему стало лучше. Кайру стало лучше. Заседание прошло. Он снова видит. Это — хорошо. Это — настоящее.И теперь у него есть та, которую он любит. Та, которую любил всегда. Он будет в порядке."

Это было болезненно. Это было — как вынуть из груди что-то, что успело прирасти. Не резать, а — медленно, осторожно, потому что нельзя оставить за собой рану.

Алина выпрямилась. Взяла сумку. Встала.

Тебе нужно домой, - сказала она себе. "У тебя есть мир. У тебя есть работа. У тебя есть мама, которая не знает, где ты, и ждёт. У тебя есть Машка с тортиком. У тебя есть дети, которых лечить, и Тамара, которая всё знает лучше всех, и ночные дежурства, и запах больничного коридора, и жизнь. Твоя жизнь. Твоя. Иди туда."

Иррины уже не было.

Каэрн стоял в гостиной у камина — один, лицо обращено к огню, — и когда она вошла, повернулся к ней сразу.

— Ты вернулась. — В его голосе было что-то тёплое — искреннее, она слышала. — Как лавка?

— Хорошо, — сказала она и удивительно легко улыбнулась. — Нашла много интересного. Покажу потом.

Она поставила сумку, сняла пальто. Всё — спокойно, привычно, как делала это каждый день. Он подошёл к ней. Его рука нашла её плечо — лёгко, привычно, как находит то, что уже знает наизусть, — и она не дрогнула.

Позволила. Потому что дрогнуть — значит объяснять.

— Замерзла? — спросил он.

— Да. Но там красиво. - Она посмотрела на него снизу вверх — на это лицо, шрам, белые глаза с глубиной. — Снег начинается, кажется.

— Слышу. По запаху.

Она кивнула. Он что-то читал в её голосе — она чувствовала это. Он всегда читал в её голосе больше, чем она говорила. Сейчас тоже — голова чуть наклонилась, как наклоняется, когда прислушивается.