Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 69 – Олеся Герус

Больно бывает, когда выбираешь честно.

За окном начал идти снег. Первый снег Аш'Корума — тихий, мелкий, без ветра. Лёг на розмарин и брусчатку и огни, и весь этот город, который она успела полюбить за три недели.

Алина смотрела в окно и думала: завтра заседание.

После — выбор.

Настоящий, её.

Она не знала ещё, какой он будет. Но знала, что сделает его, когда будет знать. Не из страха. Не из привычки. Из того, что есть.

Снег шёл тихо. Она закрыла глаза.

После заседания они вернулись домой поздно.

Аш'Корум провожал их мокрой брусчаткой и фонарями — снег растаял к вечеру, оставив только блеск и холод, — и Алина шла рядом с ним, и их плечи касались при каждом шаге, и она не отодвигалась. Она давно перестала отодвигаться.

В резиденции было тихо. Герт ушёл спать — он всегда уходил в десять, с педантичной точностью, которая Алину давно уже смешила. Камин в гостиной горел: Герт никогда не оставлял дом без огня, когда хозяин мог прийти ночью.

Она сняла пальто. Он снял плащ. Они оба делали это молча, и в этом молчании не было неловкости — только усталость и что-то тёплое, живое, что бывает, когда прошёл с кем-то трудный день и вышел с другой стороны.

— Выпьешь что-нибудь? — спросила она.

— Да.

Она налила вина — того самого, тёмного, пряного — и принесла оба бокала к камину. Он уже стоял там, спиной к огню, и она подошла и протянула ему бокал, и его пальцы нашли её пальцы, когда брал — намеренно, она чувствовала, что намеренно. Они стояли у камина и пили вино, и молчали.

— Лейра была права, — сказала она наконец.

— Она умеет.

— Ты тоже, — сказала Алина. — Ты стоял там — и все чувствовали, что спорить бессмысленно. Без слов. Просто — стоял.

Каэрн помолчал.

— Это привычка, — сказал он. — Армия. Люди идут за тем, кто не сомневается снаружи.

— А внутри?

— Внутри я думал о том, что ты справа, — сказал он просто. — Это было достаточно.

Алина посмотрела на него. Он не смотрел на неё — смотрел в огонь, или туда, где был огонь, смазанный и тёплый в его частичном зрении. Но она видела его лицо — шрам, линию скулы, то выражение, которое появилось недавно: не закрытое, не открытое, что-то между, что бывает у людей, которые научились не прятать всё сразу. Она поставила бокал. Шагнула к нему.

Он почувствовал это — голова повернулась к ней, рука нашла её талию раньше, чем она успела что-то сказать, — и она подняла руки ему на плечи, и они стояли у камина близко, очень близко, лицом к лицу, его ладонь на её пояснице — твёрдая и тёплая.

— Я рада, что мы справились, — сказала она тихо.

— Мы, — повторил он. Как будто пробовал это слово.

— Да. Мы.

Он смотрел на неё — туманно, смазанно, в том частичном зрении, которое у него теперь было, — и она видела в его взгляде то, от чего у неё всегда перехватывало дыхание: это особое внимание, которое бывает у людей, когда смотрят на что-то, что важно.

— Иди сюда, — сказал он тихо. То же, что тогда, в прихожей.

Она шагнула вперёд — последние сантиметры, которые ещё оставались, — и он нашёл её лицо ладонями, обеими, как умела это делать только она и как научил её он — читать через касание, — и поцеловал её. Не коротко, как в первый раз. Долго, глубоко, с той тихой уверенностью, которая была в нём во всём: он знал, чего хотел, и делал это — полностью, без половины, без «может быть».