Книга Бунтарка и Хозяин Стужи, страница 70 – Валерия Чернованова, Марина Эльденберт

— Лив?

— Я не знаю, много ли. Не знаю…

Некоторое время мы сидели возле камина, Фабиан смотрел на рассыпающееся искрами пламя, а я, прижимая к груди дурацкую книгу, вспоминала…

Говорят, твоя мать была милосердной. Говорят, у нее было доброе сердце…

Слова Арлетты задели за живое, но не настолько, чтобы заставить меня сломя голову броситься к Снежному и молить о снисхождении. Можно подумать, они нас любили! Или беспокоились о нас, считали своей семьей… Нет, после смерти отца мы с Фабианом сразу стали для них чужими, обузой и досадным дополнением к наследию Селландов.

Стелла никогда этого не скрывала. Она и к Арлетте, мне иногда казалось, особо не была привязана. Но Душана она любила, и почему-то вид мачехи, побитой кошкой сжавшейся на земле, плачущей навзрыд от безысходности и отчаяния, застыл перед глазами.

Вот от чего я никак не могла избавиться.

— Как тут мои голубчики? – В комнату, улыбаясь, вошла Дорота. В руках у нее был поднос под золоченой крышкой, напоминающей половинку солнца, а на щеке виднелись следы муки. При виде нас улыбка исчезла с ее лица. – Что это с вами? Выглядите так, будто кто-то умер.

— Еще нет, но завтра умрет. Душан, – проинформировал Дороту брат.

Несколько секунд она стояла, глядя на нас расширившимися от удивления глазами, потом воскликнула:

— Что вы такое говорите?! – И быстро подошла к нам, оставив поднос на столе возле окна.

Зимой в Драэре темнеет рано. Сумерки сгущались, накрывая замок чернильной вуалью, и у меня в душе тоже как будто темнело.

— Это правда. Нам Стелла с Арлеттой сказали, – продолжал брат, в то время как мне совсем не хотелось говорить.

Хотелось вообще обо всем забыть.

Фабиан взял роль рассказчика на себя, и следующие несколько минут комнату наполняли причитания Дороты и его звенящий от возмущения голос.

— Раз приставал, пусть отвечает! Правильно, что Снежный его наказывает! – вынес вердикт брат.

Я соскользнула с кресла, уступая его Дороте, опустилась на мягкий меховой коврик и вопросительно посмотрела на женщину, которая всегда меня поддерживала, помогала ласковым словом и советом.

— Бесспорно, Душан должен быть наказан, – мягко произнесла Дорота. – Но справедливо ли наказание?

— Конечно справедливо! – запальчиво воскликнул брат. – Он ведь Лив пытался поцеловать! А мачеха… она нас терпеть не может!

— Ненависть, мой милый, еще никого в этом мире не сделала счастливым, – покачала головой Дорота. – Вы росли, видя перед собой плохой пример: эгоистку Арлетту, самовлюбленного Душана, мачеху, которая вам доброго слова не сказала. Но это не те, на кого стоит равняться. Ты был совсем крошкой, но Лив помнит, какой была ваша мама: самым светлым и добрым человеком, которого я когда-либо знала.

— Предлагаешь все простить, просто взять и забыть? – спросила я тихо. – Так поступила бы мама?

Дорота ласково погладила меня по щеке.

— Забыть ты не сможешь, и прощать не надо. Но наказание должно быть соизмеримо преступлению. Душан поступил с тобой скверно. Избалованный мальчишка решил, что ему все позволено, и теперь расплачивается. Должен расплатиться – это правильно. Неправильно не давать ему шанса осознать свой проступок и стать лучше.

— А если не станет? – подняла глаза на Дороту. – Меня, может, и не рискнет тронуть, но пострадает какая-нибудь другая девушка.