Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 10 – Аматариэль Джулианна Кортес

Это было непозволительно.

Щелк. Большая сандаловая бусина перекатилась под большим пальцем. Я открыл глаза. Медитация была безнадежно испорчена. Зеркало моего разума, которое должно было оставаться безупречно гладким, покрылось рябью из-за одной единственной пылинки.

Я плавно поднялся на ноги. Одежды опали идеальными складками, скрывая под собой тело, на котором не было ни грамма лишней плоти — лишь тугие мышцы и застарелые, бледные шрамы от небесных молний, которые я принимал во время прорывов на новые стадии духовного развития.

Подойдя к резному окну, выходящему на южную сторону, я окинул взглядом свои владения. Туман уже рассеялся под лучами утреннего солнца. Сотни павильонов, соединенных парящими мостами, утопали в зелени.

Мой взгляд, усиленный духовной энергией, без труда преодолел расстояние в несколько ли и опустился на Лестницу Тысячи Ступеней.

Там была она.

Маленькое, серое пятно на фоне белого камня. Она медленно, методично водила бамбуковой метлой по ступеням. Ее движения были неуклюжими и тяжелыми. Девчонка прихрамывала на правую ногу — видимо, сказались ночные травмы. Серые одежды послушницы висели на ней, как на огородном пугале, а волосы были стянуты в уродливый, растрепанный узел.

Она была воплощением мирского уродства и слабости. Ни духовных корней, ни внутренней силы. Просто еще одно насекомое, копошащееся в пыли у подножия божественной горы.

Так почему я продолжаю смотреть на нее?

Я наблюдал, как она остановилась, опираясь на метлу, и тыльной стороной грязной ладони вытерла лоб. В этом жесте было столько тяжелой, земной усталости, что мне на секунду показалось, будто я сам ощутил соленый вкус пота на губах.

Мое дыхание сбилось, всего на долю мгновения, но сбилось.

Гнев. Крошечная, едва зарождающаяся искра гнева вспыхнула в моем даньтяне. Я гневался не на нее. Я гневался на себя. Как мог я, Верховный Жрец, достигший стадии Зарождения Божества, позволить жалкой калеке нарушить мой покой? Как смел ее запах проникать в мои покои? Как смел ее образ отвлекать меня от созерцания вечности?

— Нелепость, — произнес я вслух. Мой голос в пустом павильоне прозвучал резко.

Я закрыл окно, закрывая от себя вид на внешние лестницы, и развернулся спиной к свету.

Мне нужно было наказать себя. Очистить разум от скверны, которую я по небрежности впустил внутрь.

Подошел к стене, где на подставке из черного дерева покоился Цзяньсюэ — мой духовный меч. Меч, не знавший поражений, клинок, карающий тьму. Одно его присутствие излучало морозную ауру, способную заморозить кровь в жилах обычного человека.

Я не стал обнажать его, вместо этого опустился на колени прямо на голые доски перед алтарем предков.

— Обет Безмятежности, — прошептал я, и мои пальцы начали быстро складывать печати.

Я направил поток собственной ледяной ци внутрь себя, заставляя ее двигаться в обратном направлении. Это была техника наказания, используемая старейшинами для усмирения бунтующего духа. Энергия, подобная тысяче невидимых игл, впилась в мои меридианы. Боль была ослепительной, пронзающей от макушки до кончиков пальцев. Тело инстинктивно напряглось, на лбу выступила холодная испарина, но я не позволил себе издать ни звука. Лишь крепче сжал челюсти, пока во рту не появился металлический привкус.