Книга В объятиях Шиммерита, страница 17 – Катерина Кант

И окно. Маленькое, зарешечённое, но окно. Сквозь него пробивался тусклый серебристый свет. Луна всё же нашла способ заглянуть в эту проклятую твердыню, и этот робкий лунный лучик показался мне самым прекрасным зрелищем за весь долгий, страшный день.

Я подползла к кровати, стащила с неё тяжёлое одеяло и укуталась, как в кокон, спрятавшись от всего мира — от этого замка, от этого леса, от его карих глаз, которые смотрели на меня с такой странной, пугающей нежностью. Зубы стучали, не столько от холода, сколько от страха.

«Ты моя», — сказал он. А потом: «Ты не умрёшь». Что это значит? Он оставит меня здесь навсегда? В сказках про Шиммерит говорили, что древний маг питается душами, но я не чувствовала, чтобы мою душу высасывали. Пока нет. Вместо этого я чувствовала странное тепло там, где он коснулся моей щеки.

Я не заметила, как заснула, от изнеможения, от слёз, от всего сразу, уронив голову на подушку.

Разбудил меня осторожный, едва слышный скрип двери — в этой мёртвой тишине замка любой звук казался оглушительным.

Я вскочила, прижимая одеяло к груди, как щит, готовая к новым Мракам, к новым угрозам, к нему самому. Но на пороге стояла девушка, с бледным лицом и тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. На ней было простое серое платье, передник и белый чепец, аккуратно завязанный под подбородком. Служанка, живая служанка, не Мраки.

Она молча вошла, поставила на стол поднос с едой — горячий суп, хлеб, кувшин с водой, — а следом внесла деревянную лохань, из которой поднимался пар, и чистые тряпицы, сложенные стопкой. Запах травяного отвара ударил в нос, и я узнала ромашку и календулу — они заживляют раны и снимают воспаление.

Девушка повернулась ко мне, и я увидела её усталые глаза, с тёмными кругами под ними, как у человека, который давно забыл, что такое спокойный сон. В них читалась тихая, покорная печаль, но не было злобы.

Она сделала жест — сначала показала на лохань, потом на мои босые ноги, потом прижала ладонь к груди и слегка поклонилась, как бы говоря: «Я принесла тебе это, позволь помочь».

— Ты… ты не можешь говорить? — догадалась я, и сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, будто она извинялась за то, что не может ответить мне. Затем она открыла рот, и я увидела. Внутри, на месте языка, был только тёмный обрубок, грубо заживший, с рубцами, которые давно превратились в бледную, блестящую ткань. Кто-то вырезал его очень давно, но шрам не стал от этого менее страшным.

У меня перехватило дыхание, и я на секунду закрыла глаза, потому что смотреть на это было невыносимо. Я лечила людей, я видела разные раны, но такое… такое я видела впервые.

— Кто… — мой голос сорвался, и я сглотнула, чтобы продолжить. — Кто это сделал с тобой? Хозяин замка?

Она покачала головой, и её лицо стало ещё бледнее. Потом приложила палец к губам — знак молчания, который не требовал перевода, — и жестом показала, чтобы я садилась.

Я опустилась на край кровати, и девушка опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мою ногу в свои руки. Я поморщилась, когда её пальцы коснулись израненной ступни, но она двигалась так бережно, будто боялась причинить лишнюю боль. Она опустила мои ноги в тёплую воду с травами, и я почувствовала, как усталость понемногу отпускает мышцы, как расслабляются сухожилия, как тепло поднимается всё выше, прогоняя ледяной озноб.