Книга Цена дыхания, страница 72 – Людмила Вовченко

Комната снова ожила.

Движение.

Шаги.

Голоса.

Дети.

Работа.

Амелия подошла к окну.

Женщина с мальчиком уже стояла у двери.

Она открыла её сама.

— Заходите, — сказала она.

Женщина подняла глаза.

В них был страх.

И надежда.

— Здесь помогают? — тихо спросила она.

Амелия посмотрела на неё.

На ребёнка.

На дом за спиной.

На мужчину в углу.

И ответила:

— Здесь заставляют дышать. А дальше — как получится.

Софи Кларк стояла на пороге, и по ней сразу было видно: она заранее приготовилась к унижению.

Не к отказу — именно к унижению.

У таких женщин тело говорит раньше голоса. Плечи чуть поданы вперёд, будто она привыкла принимать удар не лицом, а всей спиной. Подбородок опущен, но глаза бегают быстро, цепко, с отчаянной надеждой найти в чужой комнате хоть один безопасный угол. Шляпка старая, с обмякшей полой, лента на ней когда-то была синей, теперь стала мутной, как вода после стирки. Пальто на ней сидело плохо: чужое или перешитое из более дорогого, с вытертыми локтями и аккуратно заштопанным боковым швом. Перчаток не было. Пальцы красные, сухие, с трещинами у ногтей, но ногти обрезаны коротко и чисто.

Амелия смотрела на руки.

Всегда на руки.

Руки редко умеют врать.

У Софи Кларк руки были не воровки, не пьяницы, не женщины, которая опустила себя до полной безнадёжности. Рабочие руки. Руки, которые стирают, таскают воду, чистят картофель, застёгивают детские пуговицы, ночью проверяют лоб ребёнка, а утром всё равно идут искать хлеб.

Мальчик у её юбки был худенький, с большими серыми глазами и таким серьёзным лицом, будто в свои три или четыре года уже понял: если взрослые говорят тихо, лучше молчать. На нём была курточка с чужого плеча, рукава подвёрнуты, один ботинок зашнурован верёвкой. Щёки бледные, нос покрасневший от холода, волосы — тёмно-русые, неровно подстриженные, но чистые.

«Чистые», — отметила Амелия.

Не мелочь.

В их положении чистота была заявлением.

«Я ещё держусь».

Рейвенор, стоявший ближе к столу, не двинулся. Но Амелия боковым зрением увидела, как его взгляд скользнул от лица женщины к мальчику, потом к её рукам, потом обратно к Амелии. Он тоже считал. По-своему. Не деньгами — обстоятельствами.

И это бесило.

Потому что считать он умел.

— Софи Кларк, — повторила Амелия медленно.

Софи вздрогнула.

— Да, мэм.

В комнате стало тише. Даже Мэгги перестала шуршать пером. Эмма подняла голову от книги, и веснушки на её лице вдруг проступили ярче — так у неё бывало, когда она что-то вспоминала или собиралась сказать неприятное.

Анна, державшая на руках младенца после осмотра, перевела взгляд на Амелию.

Имя было в списке миссис Уилкс.

Миссис Кларк.

Девочка.

Весной.

«Ребёнка забрали в семью в Рединге. Адреса не дали».

Вот и прошлое постучало не бумагой, не жалобой, не полицией — живой женщиной с мальчиком за юбкой.

Амелия медленно поставила ладонь на край стола.

— Вы приходили сюда раньше?

Софи побледнела так, что синеватые тени под глазами стали резче.

— Мэм…

— Это не обвинение. Это вопрос.

Женщина сглотнула. В горле у неё дёрнулась тонкая жилка.

— Да, мэм.

Мальчик сильнее вцепился в её юбку.

Амелия не стала смотреть на него слишком долго. Дети чувствуют, когда взрослые используют их как доказательство.

— Когда?

Софи опустила глаза.

— Весной.

Эмма уже записывала. Перье шуршало по бумаге тихо, почти виновато.