Книга Змеелов, страница 128 – Даха Тараторина

— Я не хотела, – шепнула Ирга, но колдун, конечно, не услышал.

Она приложила ладони к его ушам и призвала Безлюдье. Колдун обмяк и сполз по стене, опрокинулся на спину, придавив Иргу. Подскочил Василёк.

— Живой?!

— Дыма наглотался! – соврала Ирга. Она хорошо умела врать.

Дан подбежал помочь, с Василём вместе они отволокли колдуна в сторонку. Тогда только Ирга, кивнув сама себе, закрыла глаза.

Как огонь потух, словно по волшебству, как ещё долго-долго валил сначала белый, а после чёрный дым, ей уже рассказывали. И, хоть Дан божился, что видел в пожаре горящих людей, на пепелище не нашли даже костей. Только пятёрка незваных гостей, разбередившая Гадючий яр, так и пропала. Все решили, что они пожар и учинили, и о пропаже не жалели. Только староста отчего-то недовольно качал головой.

Он нутром чуял, что колдовка сидит рядом. И внутренним чутьём же знал, что она не отошла от него за день ни разу. Потому спросил, не открывая глаз:

— Что ты натворила?

Она отозвалась спокойно. Так, как могла бы отозваться та, другая. Его первая…

— Баня старая. Всё равно перестраивать.

Некого винить. Лишь себя самого. Он показал ей Безлюдье. Он научил её, как обходиться с колдовством. Он создал Ассу из глупой девчонки.

— Это ведь была ты.

Змеелов поднял веки и вперился в дощатый потолок, не в силах перевести взгляд на колдовку. Вдруг она посмотрит на него так же – высокомерно и с жалостью. Так, как смотрела Асса даже тогда, когда клинок рассёк надвое её гибкое змеиное тело.

— И что с того?

Знала. И что спросит, и что укорит. Знала и ждала, заранее заготовив ответ. Ни о чём не жалела.

— Ты убила людей.

— Я приструнила псов. Смерть лучше они не заслужили. Ты знаешь, что они сделали?

Колдун натужно покачал головой. Вся сила Безлюдья, что сумел он накопись за последние дни, излилась в пожар, но её не хватило унять пламя. Ирга была сильна. Ирга родилась колдовкой, а он, Змеелов, выторговал то, что никогда ему не принадлежало. Ему не тягаться с нею. Пожелай Ирга убить снова, и он ничего не сумеет сделать.

— Тогда и я не скажу. Тайна не моя, но я когда-то дала слово её не открывать. И тебе придётся поверить, что те, кто сгорел там, не были достойны иного.

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим брёвнам. Перевязь больше доставляла боли, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

— Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

— Тогда почему судишь?!

— Потому что их убил бы я. А не ты.

— Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

— То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно…

Не то что каждое движение, даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

— Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

— Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо неё унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет ещё и с лёгочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором, и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь…