Книга Змеелов, страница 129 – Даха Тараторина

Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну идёт мужик по своим делам и идёт. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлёпать, местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Может, так и надо. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали её Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печёнках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и, день за днём, все заразились этим её беззлобным ехидством.

— Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй её сама матушка жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет – того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

— Может помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась уже и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту Дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец, тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чудное место – болото. Полное жизни, птичьего клёкота, разнотравья днём, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клёкот сменялся скрежетом догнивающих стволов, весёлое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и чёрная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна: насытившись дождём после бури, болото разлилось, вспухло как чирий. Вот-вот рванёт, расплёскивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шёл вперёд. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь под ногами и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придётся вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Чёрные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не выросло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

— Ну здравствуй, – с кривой усмешкой произнёс колдун. – Здравствуй, и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на жабьем острове, именующемся Гадючий яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил ещё службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнёс: